"Зарубежный детектив 2026-29". Компиляция. Книги 1-10 (СИ), стр. 550

— Подумать только, что я мог бы сейчас находиться там, а? — сказал Андрес, чьей игре не раз аплодировали три его друга на стадионах Гаваны. Было время, он считался лучшим игроком школы, и участие в игре на этом огромном поле превратилось для Андреса из недосягаемого удела избранных в реальную мечту, пока однажды он не убедился, что его возможности не позволяют достичь поставленной цели.

— Давненько я сюда не захаживал, — заметил Тощий и потер ладонями подлокотники своей инвалидной коляски.

— Андрес, — сказал Кролик, — если бы ты заново родился, кем бы стал?

Андрес улыбнулся. Когда он смеялся, его лицо бороздили преждевременные морщины.

— Думаю, что пелотеро.

— А ты, Карлос?

Тощий посмотрел на Кролика, потом на Конде.

— Не знаю. Ты-то — понятно, историком, а я — не знаю… Музыкантом, наверное, только где-нибудь в кабаре, где исполняют мамбо и все такое.

— А ты, Конде, стал бы опять полицейским?

Конде обвел взглядом трех своих друзей. В этот вечер они были счастливы, как все тридцать тысяч расположившихся на трибунах болельщиков, засвистевших при появлении на поле арбитров.

— Я бы не стал ни полицейским, ни пелотеро, ни историком, ни писателем, а подался бы в бейсбольные судьи, — сказал Конде и вдруг вскочил на ноги и заорал благим матом в сторону поля: — Судью на мыло!

Лунное сияние преломлялось через оконные стекла и рисовало на постели причудливые формы, которые неестественно преображались, если смотреть на них под другим углом. То были фигуры одиночества. Подушка походила на свернувшуюся клубком и ставшую почти круглой собаку с разрезанной шеей. Сползшая на пол простыня напоминала фату, сброшенную рукой несчастной невесты. Конде включил свет, и колдовство исчезло: простыня потеряла свой трагический смысл, подушка снова стала обычной, пошлой, безутешной подушкой. В аквариуме бойцовская рыба Руфино очнулась от ночного оцепенения и шевельнула голубыми плавниками, будто расправляя крылья перед полетом; только лететь ей было некуда, разве что по нескончаемому кругу вдоль стеклянных стенок его тюрьмы.

— Руфино, я обязательно добуду тебе подружку, только ты должен любить ее, как я, — сказал ему Конде и постучал ногтем по прозрачному стеклу; рыба немедленно приняла воинственную позу.

Конде вернулся на кухню и посмотрел на кофеварку — кофе еще не был готов. Опершись ладонями на столик, стал смотреть в окно на ясную ночь с полной луной, спокойной и сонной после многих дней жестокого ненастья. Вдалеке виднелась покрытая английской черепицей крыша замка, построенного на единственном в округе холме. Кое-где эта черепица была уложена руками его деда Руфино Конде больше шестидесяти лет тому назад. Уже нет бойцовских петухов, но устоял замок с красной черепицей. Запах кофе известил, что процесс пошел. Конде было лень размешивать в чашке сахар, он просто бросил пять чайных ложек сахара в кофеварку и немного поболтал ее. Подождав, пока капель превратится в глухое покашливание, погасил огонь. Налил кофе в большую чашку — почти до краев — и поставил на стол. Потом взял рубашку, небрежно брошенную на спинку стула, и достал из кармана сигареты. На столе лежала тетрадь, в которую он записывал, как в дневник, то, что его занимало в последние дни: смерть, марихуана, одиночество, воспоминания. Теперь этот труд казался ему глупым и ненужным, но Конде не удержался, захотел перечитать свои откровения без будущего. Двумя вечерами раньше на этом самом стуле его посетило счастливое видение, навеянное музыкой в исполнении Карины. Сейчас этот стул пустовал так же, как его лишенная вдохновения душа, хрупкое хранилище надежд. Конде пугала легкость, с какой могли сомкнуться небо и земля, чтобы раздавить человека, которому некуда деться от уготованной ему печальной участи. Он стал пить кофе маленькими глотками, думая о том, как проснется и встанет утром. Никому не дано знать, каково по ночам полицейскому, подумал Конде, заранее испытывая нежелание вновь начинать то, что не содержит даже видимости новизны. Как всегда, пожалел, что в доме нет ни капли алкоголя, однако тут же напомнил себе извечную истину, порицающую пьянство в одиночестве — пить, как и заниматься любовью, нужно в хорошей компании, провозгласил он, хотя не пренебрегал онанизмом. Но только не выпивка в одиночку, нет.

Конде затушил сигарету о дно чашки и вернулся в комнату. Вытащил пистолет и положил на комод, брюки тотчас стали сползать, и Конде сдернул их ногами. Открыл окно и погасил свет. Не читалось. Почти не жилось. С силой зажмурил глаза и попробовал убедить себя, что сейчас лучше всего спать, спать без всяких сновидений. Он заснул быстрее, чем ожидал, словно погрузился в бездонную лагуну, и видел сон, будто живет возле моря в деревянном доме под черепичной крышей и любит рыжеволосую женщину с маленькой грудью и позолоченной солнцем кожей. Море всегда снилось ему как бы против света, сверкающее и ласковое. Они жарили в доме красную блестящую рыбину, пахнущую морем, и занимались любовью в душе, который вдруг исчез, оставив их на песке, они снова любили друг друга, а потом оба уснули и увидели во сне, что счастье возможно. Сон был долгий, беззвучный и отчетливый, а после Конде спокойно открыл глаза, и солнце опять заглянуло к нему в окно.

Тоби Литт

Эксгумация

1

— Алло, Конрад? Это Лили. Привет. Да. Хорошо, что я вспомнила номер. Как дела? Правда? Это обнадеживает. Слушай, я тут должна была поужинать кое с кем, но меня обломали. А столик в ресторане уже заказан. «Ле Корбюзье», в Сохо. Знаешь, где это? Угу. Да, но кухня там просто отличная, и нам в любом случае давно пора увидеться, сам знаешь. Нужно кое-что обсудить. Ты же сам просил. Так вот, почему бы нам не встретиться сегодня, в общественном месте — по крайней мере, попробуем получить от этого удовольствие. Ну, положение у нас не из лучших, ты ведь понимаешь. Обещаю не разрыдаться, если ты не заплачешь первым. Конрад, я пошутила! Боже! Значит, в восемь? А может, зайдем сначала в бар, выпьем? Да ты что?! Послушай, это снова была шутка. М-м-м. Ты прав. Хорошо. Угу. Да, есть немного. Я принесу. Бог мой! М-м-м. Ну все, пока.

Звонок Лили застает меня в аппаратной канала «Дискавери». Рядом со мной сидит здешний видеотехник Крис — мне иногда кажется, что так зовут всех видеотехников Англии, — и хитро улыбается, всем своим видом показывая, что мой разговор с Лили его совершенно не интересует.

Мы монтируем шестой из семи устрашающих анонсов для ежегодной «Акульей недели». На мониторе перед нами застыла Большая белая акула, кадром раньше отхватившая от правого бедра аквалангиста кусок размером с арбуз.

Материал о нападении акулы на человека в окончательный вариант, конечно, не войдет, потому что ролик будут крутить в самое лучшее время, но нам с Крисом нравится смаковать этот кровавый эпизод — кадр за кадром, вперед-назад, в сверхмедленном режиме.

Когда раздается звонок, мы как раз решаем, то ли ограничиться бесплатным кофе из автомата в коридоре, то ли спуститься в закусочную за обедом на вынос, а стоп-кадр с распахнутой пастью Большой белой акулы служит нам своеобразным «скринсэйвером».

Разговаривая с Лили, я даже не пытаюсь притвориться, что у меня были другие планы на вечер.

2

По дороге в ресторан я изо всех сил стараюсь гнать мысли, что мне предстоит первая встреча с Лили после того, как она меня бросила.

Поворачивая на Фрит-стрит, я все еще в относительном порядке.