"Зарубежный детектив 2026-29". Компиляция. Книги 1-10 (СИ), стр. 391
Если только Джеймс не придумает что-нибудь еще.
Стоп!
Например, он может…
Нет, он ничего не может.
Тэппу требовалось подкрепиться энергетическим глотком. Без кофеина его мозг будто рассыпался, как распеленутая мумия. Мелькали вопросы. Насколько серьезно ранен Сватомир? Хватит ли освещенности для линз объектива? Не придется ли опять пописать? И не такие сформулированные, полуоформленные, ускользающие прежде, чем он успевал их осознать: койот с обугленной до кости рукой в зубах, проценты по кредитной карте, засохшая слюна на его подушке, переменный ветер. Слишком много предметов для одновременного восприятия, и все срочные. Тело свернулось в защитную позу зародыша, колени поползли к плечам. Сердце колотилось, как рельсы под колесами локомотива. Тэпп ненавидел себя. Он так и не стал настоящим снайпером. Именно поэтому.
Он взял третью банку с энергетическим напитком. Открыл, потянув за кольцо, и одним глотком выпил половину содержимого. Его гиперактивный мозг – какое неподобающее качество для стрелка, можно сказать, наказание, обладать головой, похожей на мешок с кошками, – переключился на самодельный камуфляжный костюм. Покров из нитей и сухой травы, пропитанный по́том и порохом. Его шедевр, его гилли.
Тэпп перевернул банку с напитком. Пусто. Выбросил, взял новую.
Гилли – от гэльского слова «мальчик» или «слуга». В феодальные времена в Шотландии у богатых людей были особые егеря. Они надевали на себя грубую сеть, натирали кожу землей и мхом и растворялись в чаще. На глазах превращались в невидимок и, безоружные, поджидали добычу…
Черт! Порезал палец, открывая банку. Та сторона, откуда пьют, измазана кровью. Наплевать, это его не остановит.
Им приходилось ждать часами, а то и днями, но животное наконец приближалось – призраком среди деревьев. Великолепный грозный зверь, весь из подрагивающих мышц и натянутых нервов. Невидимый, недоступный обонянию, гилли подползал и крался к нему, порой по часу, чтобы приблизиться только на метр. А когда оказывался рядом, нападал, хватал голыми руками – прижимал к земле, спутывал лапы. Затем волочил добычу в город, на украшенную папоротниками и обнесенную забором арену хозяина, где их ждали нетерпеливые зрители, и отпускал зверя. Какой-нибудь гомик из шотландских принцев стряхивал пыль с лука, натягивал холеными пальцами тетиву и в этой имитации охоты убивал красавца. Ему аплодировали, хотя все знали, кто настоящий герой.
А я который из них в этой игре?
Тэпп смял о лоб очередную опустевшую банку и отбросил ее в сторону. Ему требовалось сосредоточиться. Ставки на сей раз были немыслимыми. Если Джеймс или кто-нибудь из его приятелей выскользнет из долины и обратится к властям, все пропало. Конец. Как на карточке в «Монополии»: не проходи мимо, не подбирай 200 долларов, твоя дорога в тюрьму. Его повяжут, как Унабомбера, распнут и примутся накачивать барбитуратами.
Тэппа резанул новый, острый как бритва, приступ паники, и он потянулся за очередным (номер пять) энергетическим напитком, но чтобы не травмировать окровавленный палец, открыл зубами. Пока вливал в себя напиток, словно теплое лекарство, в голове мелькали кошмары: то в долину приперся по картам из Google какой-нибудь псих, то их разговор со Сватомиром по рации услышал в своем коротковолновом приемнике проезжающий мимо дальнобойщик, то его подавитель сигнала телефонной связи насторожил заглянувшего на ретранслятор километрах в десяти к северу малооплачиваемого инженера из телекоммуникационной компании «Веризон». Все возможно. Подобные мелочи губят человека – пакостные мелкие детальки.
Тэпп понимал: это больше не отстрел, а психологическая борьба с Джеймсом. Убить или умереть. На что Тэпп пойдет, чтобы выжить?
На что угодно.
Однажды, чтобы выжить, он застрелил девочку.
Да, да, я это сделал.
Это было непросто.
И теперь будет нелегко.
Угрюмая паника наконец отступила. Тэпп откупорил последнюю (шестую) банку с энергетическим напитком и пожалел, что не припас больше «Читос», желейных конфет или хотя бы крекеров. Он представлял, как буйствует в его теле кофеин: наполняет жизнью вены, открывает новые нервные тоннели, укорачивает соединения в мозгу. Пальцы внезапно обрели проворство, рефлексы обострились. После бурного кайфа последует катастрофический упадок сил, но к тому времени Джеймс умрет. Превратится в труп. Если через пять часов его главной проблемой будет буравящая темя головная боль и помраченная память – значит, теперь он делает все, как нужно.
Я делаю все, как нужно?
Просто классно.
Тогда все в порядке.
Местность вокруг заволакивала тень, и она погружалась в темноту – ту, извечную, которая существовала задолго до того, как появился человек, и останется после того, как его не будет. Звуки по-иному разносились в воздухе: резче, чище, громче. Эхо исчезло. Теперь его выстрелы лишатся басовитости и покажутся щелканьем кнута. Ветер будет дуть робкими порывами, касаться щек, теребить желтые флажки. Гроза стала не такой далекой, туча над горизонтом наползала на багровеющее солнце. Все менялось и принимало свои более темные формы.
Джеймс, сам не понимая почему, не мог оторвать взгляда от солнца.
Светило закатывалось, и это его радовало, хотя память не сохранила причину радости. Поэтому он оцепенело смотрел на тусклый диск, мерцающий, словно фонарь в тумане. Тепло коснулось лица, и Джеймс с трудом вспомнил: восемь минут. Потребовалось восемь минут, чтобы преодолеть пространство от далекого ядерного огня к этой маленькой скале.
– Джеймс!
Он узнал ее голос, и события дня будто взорвались в его мозгу. Странный зачес на голове Глена Флойда, история с остановившимся на дороге грузовичком, напоминающая взрывы банок с содовой, стрельба очередями и кровь, застывающая на песке похожими на глазированные пончики шариками.
– Джеймс! Все очень плохо!
Тон Эль невообразимо мрачный. Ни сарказма, ни сдержанности. По салону «тойоты» пронесся неожиданно прохладный сквозняк, звякнул разбитыми стеклами, растрепал клочья мягкой обивки сидений. Джеймс зажмурился, моргнул, но продолжал видеть одно ненавистное солнце, засушенное в сетке всплесков оранжево-фиолетово-желто-лилового. Он чувствовал себя так, словно всю ночь пил дешевое пиво и теперь пытался разобраться в ситуации. Где я? Неужели мы с Эль поругались? Где мой бумажник? Меня тошнило? Где-то в машине шевелилась Эль, и на заднем сиденье поскрипывало дерево. «Тойота», будто качели, раскачивалась на несколько дюймов в каждую сторону, это свидетельствовало о том, что они повисли на чем-то. Подбородок упирался в твердое, как он догадался, в приборную панель. Джеймс поднял голову, развернул плечи… Руки не шевелились.
– Сейчас доберусь и до этого, – пообещала жена.
Хорошо, что к ней возвращалось чувство юмора.
Джеймс сморгнул солнечную радугу и все увидел. Его запястья были неряшливо обмотаны петлями липкой ленты – ниже, выше, от костяшек пальцев до руки – и надежно привязаны к рукоятке переключения передач. На большей части брызги крови, потеки на складках и в швах. И вся эта кровь не его. Джеймс откинулся назад и потянул руки, но понимал, что освободиться не сумеет.
– Работа Роя? – выдохнул он.
– Да! – бросила Эль.
– Парень постарался, накрутил скотча от души.
– Он меня ударил.
– Что?
– Рой перелезал через меня, чтобы связать тебя. Я хотела его остановить, хлестнула по глазам, схватила за раненую руку, и его палец оторвался. Тогда он пихнул меня в дверь лицом и, кажется, ударил по затылку. – Эль пошевелила челюстью, и Джеймс увидел синюю тень на ее скуле. – Наверное, я вырубилась, и он ушел. Прости, не доглядела.
– Нормально.
Ее глаза блеснули.
– Очень, очень прошу, прости.
– Все хорошо. – В голове стоял туман, словно там плескалось дрянное пиво. – Поищи что-нибудь разрезать ленту… перочинный нож.
– Исчез.
– Сумка для инструментов…