"Зарубежный детектив 2026-29". Компиляция. Книги 1-10 (СИ), стр. 368
Но данный отстрел получился иным. Четверо обреченных оказались достаточно сообразительными, чтобы, несмотря на выверенный угол обзора, укрыться за автомобилями. Ни один не сплоховал. Ни один не уткнулся носом в грязь, как современные хлюпики. Никто не бросился бежать по склону. Создавалась патовая ситуация, чего Тэпп совершенно не хотел. День пошел на убыль, солнце клонилось к закату.
– Сдвинь-ка их машины, – попросил он по рации. – И побыстрее.
Пока он говорил, под днищем «тойоты» чем-то занялась женщина: ее тень на жесткой траве то удлинялась, то укорачивалась. Под бампером медленно возникло нечто маленькое, серебристое.
Тэпп моргнул, его ресницы мазнули по стеклу оптической трубы.
Это еще что такое?
Эль зафиксировала цифровой «Никон» на мягкой земле и повела объективом по склону вдоль кратера, а потом, как учил Джеймс, на тридцать градусов вправо. Зеркальный видоискатель позволял наблюдать, не выставляя напоказ головы. Во всяком случае, она на это надеялась. Под таким тупым углом под днищем машины у переднего колеса трудно было сказать, где заканчивается безопасная зона.
У другого автомобиля рыдала девушка – кажется, ее имя Эш? Ужас! Эль не представляла, каково вот так потерять сестру – на глазах, под палящим солнцем. Надо ей что-нибудь сказать.
– Эй! Тебя зовут Эш? – крикнула она. – Эшли?
Тишина.
– Да, – наконец ответила девушка.
– Я Эль.
Под таким углом она едва видела видоискатель. Диафрагма была установлена как для съемок в помещении, пропускала много солнца, и аппарат предупреждал о засветке. Осторожно выставляя пальцы один за другим (Эль сомневалась, чтобы при всем мастерстве снайпер сумел бы попасть в отдельный палец), она повернула регулятор диафрагмы с четырех на восемь, затем на одиннадцать, и на экране появилась панорама горизонта.
– Сколько тебе лет, Эш? – Эль облизала губы и наклонила аппарат так, чтобы два центральных маркера на экране были ниже рваной линии горизонта.
– Восемнадцать, – всхлипнула девушка.
– Расскажи о себе. Чем тебе нравится заниматься?
– Не знаю.
Чтобы смотреть в видоискатель, Эль пришлось выгнуть спину буквой S: плечи вперед, голова повернута назад. Она не знала, где проходит невидимая линия между жизнью и смертью, но у нее возникло ощущение, будто она касается этой линии щеками и задевает трепещущими ресницами. Тяжелое дыхание и изогнутый дугой позвоночник тянули вверх и назад, не давая перейти грань и попасть в прицел снайпера. Может, она так его дразнила?
– Почему у тебя голубые волосы? – Дурацкий вопрос.
– А что, нельзя? – огрызнулась Эш.
Чем бы дитя ни тешилось, подумала Эль и повернула кольцо оптического зума. Долина стала приближаться и темнеть. Как же ей нравился этот телеобъектив! Эль любила эффект сжатия строений, когда целые районы из стали, кирпича и стекла превращались в лишенную глубины плоскую стену. Центры городов всегда завораживали обилием вертикальных линий. Некоторые из ее любимых снимков были сделаны с верхотуры здания Куигли: вниз на крыши Уоллеса с их парапетами, техническими ящиками и страдающими завистью по Большому Яблоку [152] горгульями. У Эль был талант построения композиции, но она быстро поняла, что на таланте не заработать.
– Ты чему-нибудь учишься? – Эль снова попыталась завязать разговор.
– В сентябре пойду в ветеринарное училище в Рено.
– Хорошо. Я люблю зверушек.
– Правда? – Эш вздохнула. – Ты, наверное, собачница?
Джеймс, сдерживая смех, посмотрел на жену. Эль робко улыбнулась:
– Нет, мое увлечение – змеи.
– Змеи?
– Да. Две змеи и…
– Змеи отвратительны! – воскликнула Эш. – Даже Господь не любит змей!
– А я люблю. Опрятные существа. – Эль старалась говорить так, чтобы не возникло впечатления, будто она недавно делала на эту тему доклад. – Они не скользкие, вопреки распространенному мнению, которое сложилось из-за отражающих чешуек в их коже. На ощупь… сухие и прохладные, как кожаные изделия. Многие виды поддаются дрессировке и не кусаются, например, королевские питоны, пятнистые и желто-зеленые полозы. Уверена, тебе бы понравились…
Джеймс сжал ее плечо, словно хотел сказать: а вот здесь полегче.
Эль приоткрыла диафрагму и смотрела, как предельно увеличенное в пять раз изображение колеблется в такт ударам ее сердца. Объектив был направлен в сторону дальней стены, где темный склон прорезали следы ледниковых оползней и ливневых ручьев, скалились выступающие камни и расплывчато пестрели юкки и кущи переплетенных кустарников. На землю неестественного оранжевого цвета улицы Сезам ложились длинные тени. Требовалось подкрутить на аппарате цветокорректор.
– Видишь его? – прошептал муж.
– Нет.
– А что видишь?
– Одну пустыню.
– Ладно, – вздохнула Эш. По ее голосу можно было решить, что она пересилила себя и улыбнулась. – Так уж и быть, Эль, если выберемся отсюда, обещаю потрогать одну из твоих змей. Но предупреждаю, если она меня укусит, завяжу ее узлом.
Эль почувствовала, будто в нее вонзили кинжал, и печально промолвила:
– У меня их нет.
– Почему?
Неожиданно она что-то заметила в видоискателе «Никона». Булавочную вспышку белого света.
– Боже!
– Что такое? – заволновался Джеймс.
В тот же момент камера взорвалась у нее под ладонью, ударив в лицо дымным фейерверком режущей шрапнели. Эль вскрикнула, отдернула руку и резко перевернулась, как марионетка, которую с силой дернули за шнурок. По пустыне прокатилась волна воздуха, а Эль оказалась на земле, с накрытым собственными волосами лицом. Джеймсу запорошило глаза, он заморгал и, заметив на песке дугу темных сливающихся капель, не сразу сообразил, что это кровь.
– Эль!
Джеймс не видел ее правой руки, только кровь. Все больше сочившейся на песок крови. Сжимая свою правую руку левой, Эль со свистом выдохнула жаркий воздух. Обливаясь холодным по́том, Джеймс бросился к ней, вытащил за плечи из-под машины, прислонил спиной к водительской дверце и попытался разжать намертво сцепленные пальцы, чтобы осмотреть рану. В голове мелькали картины одна страшнее другой. Вокруг, словно выпавший град, валялись клочья изуродованного «Никона».
– Скажи, я цела? – прошептала Эль.
– Да.
Ее «хвостик» мазнул Джеймса по лицу, и она, все еще сжимая побелевшими пальцами кисть, протянула ему руку. Разжала пальцы, и глазам предстало то, что наделала пуля: с подушечки большого пальца был содран тонкий лоскут кожи, словно здесь поработали сырной теркой. Вероятно, Эль лишилась части отпечатка пальца, но, слава богу, сильнее не пострадала.
Джеймс поцеловал ее в затылок:
– Ну, хватит, больше мы такого не потерпим!
– Я любила этот аппарат. – Эль села и откинулась спиной на дверцу «тойоты». Ее щеки посерели, она плохо выговаривала слова и, хотя старалась держаться небрежно, муж видел, чего ей это стоило. Она подняла дрожащие пальцы. – Три зарплаты в магазине рептилий. Три!
– Эль! – окликнула ее Эш от своей машины. – Ты жива?
– Да.
– Что случилось?
– В меня… – Эль пожала плечами. – Так, ничего особенного. Как у вас дела?
– Рада, что ты в порядке! – крикнула Эш. – Ты начинаешь мне нравиться.
Эль искренне улыбнулась, продемонстрировав белые зубы. Джеймс поддерживал ее за плечи. Общаясь с людьми, жена часто испытывала неловкость. Притворялась, будто в своей стихии, но по-настоящему не раскрепощалась. У нее были приготовлены заученные улыбки, шутки для снятия напряжения, лживые комплименты и прочие пригодные для процесса общения любезности. А подруг всего две: ее сестра Иовен и другая, которая два года назад переехала в Бостон. Джеймс порой тревожился за жену: ему казалось, что в мире всего три человека, включая него, кому искренне улыбается Эль. Теперь с восемнадцатилетней Эш – четыре.
– Что ты видела? – спросил он.