"Зарубежный детектив 2026-29". Компиляция. Книги 1-10 (СИ), стр. 141
– Что бы ни случилось, ты всегда можешь на меня рассчитывать. Что бы ни случилось.
– Ты что-то сказала?
Человек, стоявший к ней спиной у окна, говорил холодно и отстраненно.
Она набрала воздуха в грудь. Неужели так трудно признаться, что она совершила ошибку?
– Прости, милый. Я прекрасно знаю, что я дура. И мне действительно жаль.
Не так уж и ужасно, стоит только начать. Анетта слышала, что охрипла и говорит невнятно.
– Это больше никогда не повторится.
– Что именно?
– Э, ты о чем?
Свенн обернулся и посмотрел на нее. Тоскливо.
– Что больше никогда не повторится? Что ты врешь о том, куда едешь? Что ты убегаешь от нашего ребенка? Что ты рискуешь жизнью ради расследования, к которому никакого отношения не имеешь? Я просто хочу понять, что из этого не повторится, а с чем я еще столкнусь.
Они со Свенном вместе почти двадцать пять лет, и Анетта никогда его таким не видела. Безразличным, будто он ее больше не любит. Он ведь никогда не злится, а она в любой момент могла заставить его улыбнуться – достаточно пошутить или поцеловать. Но не сейчас.
– Я многое могу простить, Анетта, но дело больше не во мне. И даже не в тебе, если уж на то пошло. Дело в ней. – Он показал на их дочь. – У нас ребенок родился. Ты ведешь себя так, будто не осознаешь, что это значит.
Анетта не знала, что сказать. И даже если бы знала, все равно была не в состоянии произнести ни слова – ей сдавило горло.
– Что ты собираешь делать? В будущем? Сбежишь с ее крестин, потому что тебе скучно? В ее первый школьный день? Ты такой матерью хочешь быть?
Мать, которой она хочет быть? Анетта закрыла глаза, чтобы не видеть отчаяния во взгляде Свенна. Как она могла решить, какой матерью хочет быть, если она вообще не чувствовала, что она мать?
– Ты одна гонялась за преступником и оказалась очень близка, – он показал пальцами, насколько именно, – к смерти! Больше у тебя подобной свободы нет, Анетта. Теперь у тебя есть ребенок, который от тебя зависит. Ты уже не можешь так рисковать!
Она решила попробовать оправдаться. Объяснить. Она откашлялась и неуверенно заговорила, едва узнавая собственный голос.
– Я уже не знаю, кто я.
– Никто не знает, Анетта.
Свенн поморщился. Его слова – словно удар ножа.
– На нас только что сбросили бомбу. Думаешь, я знаю, кто я? Я только ноги переставляю.
– Но с виду ты такой спокойный и счастливый.
– Только ты не спрашиваешь, каково мне, потому что занята всем тем, от чего тебе самой придется отказаться! Разумеется, мне кажется, что сейчас нам тяжело. Так в этой жизни всегда и бывает, когда что-то действительно имеет цену. Но ведь это не навсегда. Она научится спать и со временем будет становиться все более и более самостоятельной.
Анетта знала, что он прав. А еще у него есть право злиться.
– Просто я скучаю… Прости меня, Свенн. Ты прав. Во всем.
Она заметила по его плечам, что он обмяк.
– Все вернется, Анетта. Ты ничего не потеряешь, ни саму себя, ни работу; это ведь только начало, пусть немного сумбурное, но мы освоимся.
– Как думаешь, остальным так же тяжело?
Она попыталась выдавить улыбку.
– Да мне вообще все равно.
Он чуть улыбнулся ей в ответ, по-прежнему сдержанно.
Анетта смотрела на мужа и вдруг снова почувствовала, как она его любит.
– Тебе идет, когда ты не соглашаешься.
Он рассмеялся.
– А тебе идет извиняться!
Захныкал ребенок. Свенн осторожно взял ее на руки, поцеловал и снова отдал Анетте.
– Вряд ли же она снова проголодалась?
Анетта стала осторожно укачивать дочь – та успокоилась у нее на руках. Сейчас она походила на крошечного марципанового человечка, на идеальное создание, которое кряхтит и дышит. Может, родительская любовь – это оно и есть, подумала Анетта. Одно мгновение, потом следующее, а потом следующее.
– Думаю, ты прав. – Анетта погладила крошечную макушку, покрытую мягкими волосиками, и улыбнулась. – Мы назовем ее Гудрун – в честь моей матери.
Глава 27
Копенгаген – спящее растение, которое живет за счет тусклого солнечного света, падающего на листья. Он способен закрыться в те периоды, когда темно, сыро, ветрено, в Скандинавии это бо́льшая часть года. Но когда города все-таки касаются солнечные лучи, он раскрывается и цветет – зрелище сколь неожиданное, столь и завораживающее.
Сегодня копенгагенцы сидят на скамейках у берегов озер, глядя в небо и поставив внутренние часы на паузу. Словно целая колония леммингов, живущих на батарейках, они впитывают энергию. Сегодня не очень-то тепло, просто ясно и солнечно, но, видимо, этого достаточно. Эстер втянула чистый воздух – пусть он развеет ее грусть.
У берега озера показалась лебединая пара, прекрасная своей моногамной самодостаточностью. Она остановилась полюбоваться, как белые птицы скользят по солнечным бликам на водной глади, стала искать в кармане телефон, чтобы их сфотографировать, и тут обнаружила, что забыла его дома. Если первые пятьдесят пять лет жизни ты прожил без переносного средства коммуникации, то и не следишь, где твой телефон.
Она двинулась дальше по берегу озера, вдоль насыпи, и сократила путь, пройдя через Фреденс-парк, – так она оказалась у Королевской больницы. Она купила Грегерсу свежую газету и пакет булочек; вот бы принести ему и солнца. Но такое возможно, если ему хватит сил на прогулку во дворе. В эти дни он выглядел лучше, чем в последние годы, как будто сама перспектива операции уже оказывала целебный эффект.
Эстер целенаправленно шагала к третьему входу и поднялась на пятнадцатый этаж. В стеклянной двери она поймала отражение своего лица и ужаснулась, какой у нее суровый вид. Не стоит нести свою злость Грегерсу; пока надо бы ее придержать. Потом она, может быть, решится пройти мимо магазина «Нетто» на Корсгаде, где, по словам ее новых соседей снизу, Адам рекламировал свои услуги. Не то чтобы она знала, что ей делать с его номером телефона, если она его найдет, но с чего-то же надо начинать.
Когда она открыла дверь отделения 3144, к ней вышла медсестра. Она с извиняющимся видом кивнула Эстер.
– Хорошо, что вы смогли так быстро приехать. Я и не знала, что с вами связались.
Эстер замерла.
– Я ни с кем не разговаривала. – Она отругала себя за то, что забыла телефон. – Что случилось?
За секунду глаза медсестры отразили целую гамму эмоций – от сочувствия до досады, что этот жребий выпал именно ей.
– ЧТО СЛУЧИЛОСЬ?
Эстер выронила пакет с булочками – они покатились по полу, оставляя на нем следы глазури и крошки.
– О, мне очень жаль… Медсестра взяла Эстер под руку и подвела к ближайшему стулу. – Сегодня утром случилась остановка сердца. Спасти его не удалось.
Эстер посмотрела медсестре в глаза. Это не могло быть правдой! Грегерс не мог умереть. У него ведь все было хорошо.
– Но когда я навещала его вчера. Он бы абсолютно здоров. Как он мог вдруг умереть?
В груди у Эстер образовалась черная дыра, она закрыла лицо руками. Спорить бесполезно – невозможно одержать победу над смертью. Она снова внезапно потеряла близкого друга – такое ничто не предвещало. Ей было все равно – пусть хоть в полу разверзнется яма и поглотит ее.
Она чувствовала на плече и ноге ладони медсестры – та пыталась поддержать ее и хоть как-то успокоить.
– К сожалению, вынуждена сообщить вам, что мы вызвали полицию. У нас есть все основания подозревать, что было совершено преступление.
Эстер слушала, но ничего не понимала.
– Полиция? О чем вы?
Медсестра сжала ладони Эстер, готовя ее к худшему.
– Мы подозреваем, что Джона убили.
Эстер нахмурилась.
– Джона?
Медсестра не ответила.
– Да кто вообще такой Джон?!
Последовала неловкая пауза: медсестра растерянно смотрела на Эстер, открывая и закрывая рот, словно золотая рыбка.
Эстер вскочила.
– Объясните мне, что тут происходит! Грегерс жив?