Сыскарь с того света. Книга II (СИ), стр. 54
Сколько ж они друг друга знают? А может…
Додумать мне не дали.
— Петр Алексеич, — Матрена кивнула на дверь избы. — Готова наша невеста. Встречайте.
Я, признаться, Ладу сначала и не узнал. В Кронштадте была барышня в ситце, платок по самые брови, ни прядки наружу. А тут вышла босая, в белой рубахе до пят, с вышивкой по вороту и рукавам. Черные волосы впервые на моей памяти были распущены. Доставали они чуть ли не до пояса, и в вечернем свете отливали так, словно уже были мокрыми.
Вести ее выпало мне. Никто этого вслух не решал — само собой как-то вышло.
Я шагнул было к крыльцу и вспомнил про рагозинский подарок. Отыскал глазами Тришку, но вовремя одумался и отдал Тойво — пусть пока у себя подержит. Тот принял шкатулку двумя пальцами и понес перед собой бережно, будто она из чистого хрусталя сделана.
Лада взяла меня под руку сама. Домашние проводили нас до калитки за огородом — дальше им хода не было. Олег так и стоял, насупившись, Егор с Тихоном махали от бани, а Лаврушка уже волок к забору охапку сушняка: свой костер, видно, задумал разводить прямо тут, во дворе.
От хутора до воды вела тропа через лесок, и лесок этот был не тот, что на том берегу у Глухарки, где ни птицы, ни порядка. Не сосны за Лахтой, конечно, но все же погуще и покрепче. Березы с ольхой, кое-где ели, мох под ногами и папоротник по колено. Сыро, низина — Разлив совсем рядом. Шагни в сторону, и сразу по щиколотку провалишься.
Однако тропа шла сухая. Ни корня под ногу, ни лужи, ни сучка. Деревья по бокам будто сами расходились на пути, и Лада ступала босиком легко и ни разу не поморщилась.
В прошлый раз здешний хозяин водил меня кругами по своему лесу, пока не надоело. А теперь, выходит, постарался иначе. Тойво, не сбавляя шага, нагнулся к пеньку у тропы и положил на него что-то мелкое — конфету, кажется — и пошел дальше, держа шкатулку перед собой.
А я зачем-то поглядел вбок, в глубину леса. Далеко, где уже сгущались сумерки, стояла сосна. Одна среди берез. Кривее, чем полагается сосне, и на мгновение показалось, что на стволе вспыхнули и погасли два зеленых огонька.
Не вышел дедушка, постеснялся — однако приглядывал.
Потом впереди посветлело, потянуло дымом, и деревья расступились. На берегу Разлива горели костры, один большой и с десяток поменьше, и вокруг них толпилось столько особого народу, сколько я отродясь в одном месте не видал.
Лица, рожи, хвосты… Рога, ясное дело — куда ж без этой братии. Кто-то горланил, кто-то уже приплясывал. Туда-сюда носились шиши с подносами, а у самого большого костра суетился Михаил Иваныч с засученными рукавами. При нем стояли столы на козлах, и на них было столько всего, что хватило бы и целый полк накормить.
К воде мы спускались уже не втроем — за нами потянулся весь берег. Песни у костров смолкли, кто плясал, бросил, и вся эта пестрая братия, с рогами, хвостами и без, шла следом и молчала. Даже Михаил Иваныч отложил половник и нависал над мелкотой огромной тенью.
У самой кромки Лада остановилась. Сухой песок под ее босыми ногами кончался, дальше начинался мокрый, темный, и на нем она замерла, словно на краю обрыва. Пальцы на моем локте сжались, и я почувствовал, как они дрожат.
Страшно, понятное дело. Год прожила на суше, обходя за версту каждую лужу, а теперь сама идет в Разлив, своими ногами… Последний раз своими.
Вода впереди шевельнулась.
Русалки поднимались из нее одна за другой. Шесть, восемь, десять, двадцать… На третьем десятке я сбился. Со всей Невы собрались, а то из Ладоги приплыли. Мокрые рубахи, бледные плечи, волосы тонкими прядями. Как в тот раз — только теперь не прятались.
— Ладушка… — Голоса пошли вразнобой — то ли слова, то ли плеск. — Ладушка наша пришла…
— Пришла, пришла… своими ноженьками…
— И волчок с ней пришел, — пропела та, что подплыла поближе, отыскав глазами Полоцкого. — И касатик…
На меня они, как и тогда, глядели недолго. Но одна, молоденькая, совсем девчонка, все-таки не удержалась, стрельнула глазами из-под мокрой челки
— А касатик-то нынче с нами пойдет? — Она высунулась из воды по пояс, красуясь. — Ночь-то не зря купальская!
— Не пойдет, — буркнул я. — Хватит с меня мокрых ботинок.
Княжна вышла последней, блестя золотом на шее. Медленно, словно поднималась по ступеням, выбралась на песок, однако дальше пяти шагов от кромки не пошла — тяжело было. В руках она держала венок из васильков и ромашек с кувшинками.
— Доброй ночи, ваше благородие, — сказала Княжна и наклонила голову, как тогда, при прощании.
— Здравствуйте, — ответил я. И зачем-то добавил: — Ваше сиятельство.
Княжна улыбнулась, подняла венок и надела его Ладе на распущенные волосы. Бережно, обеими руками, будто и правда фату невесте, а потом отступила к самой воде и замерла.
Лада не двигалась. Пальцы так и держались за мой рукав, и отпускать она явно не собиралась. Я накрыл ее ладонь своей.
— Иди, — сказал я тихо. — Ждут тебя.
Лада посмотрела на меня снизу вверх огромными глазищами, а, а потом вдруг улыбнулась и пошла вперед, уже не оборачиваясь. Вода обняла ей щиколотки, потом колени. Подол рубахи потемнел и поплыл.
— Ишь, вцепилась-то как, — проворчала Лушка у меня над ухом. — Волосы бы ей повыдирала. Да жалко — красивые.
Я и не слышал, как подошла, хотя вокруг все молчали. На голове у нее тоже был венок — в рыжей гриве цветы горели, будто в купальском костре. Лушка глядела Ладе в спину, щурилась, и недовольства своего прятать и не думала.
— Ты чего, Лукерья Павловна? — спросил я.
— А ничего, благородие. Слыхал, чего эти карасихи мокрохвостые поют? — Лушка решительно взяла меня под руку, прижалась боком и для верности обхватила локоть обеими руками. — Вот так! А то вдруг кто позарится.
Ветра не было вовсе, однако Разлив зарябил и пошел волнами. Они стелились к берегу одна за одной и спешили выбраться на мокрый песок, чтобы хоть немного обогнать хозяина.
Водяной с нашей последней встречи будто помолодел. Седины в бороде не убавилось, однако заплетена она было туго и ровно, волосок к волоску — и сразу как бы не в дюжину косиц. Виски пострижены — уж не знаю, чем так ровно в реке сделали — а сверху все зачесано назад, как у столичного модника.
Сеть с плеч никуда не делась, однако была чистая, без единой травинки тины. Рубаха белая, как у Лады, а жилетку из нерпы и топор старик оставил дома — не драться шел. На шее у него лежала витая золотая гривна. Явно еще варяжской работы, я такие только под стеклом в Эрмитаже видел.
Не иначе достал со дна по особому случаю.
За его спиной из воды поднялись головы и плечи — и было их как бы не в десять раз больше, чем на пристани в Кронштадте. Тогда, видимо, старик взял только самых крепких бойцов, а сегодня пожаловал со всей дружиной. Хоть сейчас на берег выгоняй строем — как раз целый парад и выйдет.
Водяной шел к Ладе, а она к нему. Медленно, по пояс в волнах, то и дело поправляя венок на голове. Встретились они где-то посередине, шагах в двадцати от берега. Водяной поднял руки, как будто хотел обнять, но не стал, а только взял ее лицо в ладони.
— Ну, здравствуй, Ладушка, — сказал он.
Берег у меня за спиной дружно охнул и взорвался воплями. Кто-то засвистел, кто-то захлопал в ладоши. Тощий чертенок с короткими рожками, зачем-то нарядившийся во фрак, заорал «горько», и Михаил Иваныч тут же зарядил ему подзатыльник. Без злобы, в четверть силы — так, чтобы лишнего не верещал.
Не помогло, правда — через несколько мгновений «горько» завопили со всех сторон разом, а русалки затянули песню без слов, и вода вокруг них пошла кругами. Тойво громко и с чувством высморкался в рукав поддевки, а Лушка висла у меня на локте и, кажется, тоже шмыгала носом — только тихо, едва слышно.
В общем, полный балаган творился у костров, и только Полоцкий с Матреной среди общего веселья вели себя чинно. Стояли рука об руку и разве что чуть улыбались — ну прямо родители на венчании.