Сыскарь с того света. Книга II (СИ), стр. 31

— Особый отдел Собственной Его Императорского Величества канцелярии, — продолжил я. — Сами сударыню эту вашу ищем.

— Так это ты на Разливе был, стервец? — тихо спросил водяной.

Я даже ответить не успел. Кряжистая фигура осыпалась брызгами, исчезая — и через миг поднялась прямо передо мной. Водяной схватил меня за грудки, приподнял, как мешок с овсом, и с размаху приложил о стену. Сам коснуться жилья Яги он, видимо, не мог, но моей спиной ударил так, что бревна загудели, а курьи ножки под избой со скрипом пошатнулись.

Хорошо хоть насмерть не прибил — с такой-то силищей. Воздух вылетел из груди, а ноги мои повисли как бы не в аршине над водой, которая уже тянулась к ним снизу.

— Где она? — Глаза у водяного стали совсем черными, как омут. — Знаешь ведь. Говори!

Краем глаза я увидел, как Лушка схватилась за янтарь на шее и зашептала что-то. Но ничего не случилось — на хозяина Невы ее силы, надо думать, не хватило.

— Оставь, внученька, — проговорила Яга, перегнувшись через перила. — Мужики дерутся — нам, бабам, лезть не след.

Правильно старая сказала. Сам справлюсь. Водяной держал меня за одежду, а про руки, видно, и думать забыл. И зря. Я сунул правую под сюртук и нащупал рукоять.

— У меня тут, батюшка, шесть патронов, — прохрипел я, щелкнув курком. — Три с серебром, а три с каленым железом. Как думаешь, какой попадется?

Когда ствол «кольта» ткнулся водяному в бороду, он даже не моргнул. Но что-то все же переменилось: глаза из черных снова сделались серыми, и теперь смотрели на меня куда внимательнее, чем прежде. Только не на лицо и не на револьвер, а куда-то в самую глубь, куда не каждый заглянет.

— Непростой ты человек, — проговорил водяной наконец. — И сила за тобой не людская.

Второй раз за два дня такое слышу. Сперва леший, теперь этот. И объяснять, ясное дело, никто не торопится.

— Совсем не людская, — повторил водяной — и вдруг ухмыльнулся. — Но думаешь, побоюсь тебе шею свернуть?

— Да кто ж тебя знает — побоишься, не побоишься. — Я подвинул револьвер чуть выше. — Только я из государевых людей. За меня крепко спросят. Даже ты рад не будешь.

Водяной помолчал. Потом снова прищурился — и разжал пальцы. Я съехал по стене вниз, в реку, которая тут же отхлынула от моих ботинок и отступила еще дальше, возвращаясь в привычное русло. А там и вовсе улеглась, будто только что и не грозила затопить весь берег с избой вместе.

— Пойдем-ка потолкуем, государев человек. — Водяной вытер ладонь о сеть. — Вон туда, в сторонку. Чтобы без лишний ушей.

Лушка проводила нас взглядом, так и не выпустив из пальцев янтарь. Закусила губу, сдвинула брови — того и гляди кинется следом, хоть и знает, что без толку. Яга же, наоборот, устроилась у перил поудобнее и подперла щеку кулачком, совсем как давеча за столом.

Только смотрела теперь не как добрая бабушка на внуков, а как глядят на балаган на Марсовом поле: представление вышло занятное, и самое интересное, похоже, было еще впереди.

Водяной шагал по мокрой земле молча. И смотрел он на меня теперь, пожалуй, иначе. Не как на малька из реки, от которого никакой пользы пока нету. Но и не как на равного смотрят, ясное дело — где я, а где хозяин Невы. Однако лихость моя ему, видимо, пришлась по нраву, и теперь во взгляде мелькало что-то изрядно похожее на уважение.

Прямо как у Полоцкого, когда я говорил что-нибудь толковое.

Остановились мы у самого берега, шагах в двадцати от избы. Недалеко совсем отошли, но я почему знал — ни Лушка, ни Яга слушать не станут, хоть и тихо вокруг, только вода плещет.

— Русалки сказали, у тебя карточка есть, — проговорил водяной, теребя пальцами бороду. — С ней… С Ладушкой.

— Есть. — Я пожал плечами. — Для дела взял.

— Покажи, государев человек. Покажешь — чего хочешь проси! Золота, жемчуга речного. — Водяной повернулся ко мне, и река снова пошла рябью. — Хоть со дна подыму, хоть из-под земли достану.

И что-то во взгляде его изменилось еще больше — глаза стали почти как у человека. Грозный хозяин Невы куда-то подевался, и рядом со мной у воды стоял обычный мужик, похожий на рыбака. Немолодой, усталый. И встревоженный — так, что даже голос стих и чуть дрогнул, хоть до этого и разносился эхом над рекой и крестами.

И ведь не шутил. Особые граждане такими словами не бросаются: раз пообещал, значит, и правда подымет. И стребовать бы по-полной, да только нехорошо как-то. Порядочному человеку на чужой беде наживаться не положено.

— Да ничего мне от тебя не надо, батюшка. — Я махнул рукой. — Велика ценность — картинку показать.

Фотография так и лежала во внутреннем кармане. Сухая, как и сам сюртук, хоть через мертвую реку я брел по пояс. Шиши обгрызли угол и жениха, однако у невесты лицо уцелело. Я протянул карточку водяному, и тот поднял было руку, но глянул на свои мокрые пальцы и опустил.

Смотрел долго. Может, минуту, а может, и все три — я не считал.

— Волосы сухие, — проговорил водяной наконец. — Никогда таких у нее не видал… Жива она?

Вопрос получился… интересный, чего уж там. Однако рассуждать о русалочьей природе я, понятное дело, не собирался — себе дороже.

— Жива, батюшка. По земле ходит. Ноги крепкие, а голоса нет. От жениха сбежала, теперь прячется. — Я убрал карточку в карман. — Где — не знаю. Сами ищем.

— От жениха… Дуреха, — вздохнул водяной и покачал головой. Без всякой злобы, а устало, будто то ли не сердился вовсе, то ли сил на это уже не осталось. — Не будет ей на земле счастья. Никак не будет. Ноги-то приделать можно, а нутро колдовством не изменишь. — Он помолчал и мрачно усмехнулся. — Если бы с того света вот так запросто возвращались, я бы в реке давно один остался.

Вроде ничего такого водяной не сказал, но меня аж передернуло — уж не знаю, с чего. Будто из мертвой реки глотнул.

— Недолго ей осталось, батюшка, — отозвался я. — Если замуж в срок не выйдет — все равно обратно вернется.

Сказал — и тут же выругался про себя. Вряд ли условия уговора были такой уж большой тайной, однако если Яга сама не ответила — мне этого делать определенно не стоило.

Я даже осторожно покосился в сторону избы. Но нет — старуха сюда даже не глядела. Вместо этого рассматривала что-то внизу. То ли Лушку, то ли один из неровно стоящих крестов берегу, будто до нас с водяным ей никакого дела не было.

А может, и правда — не было. Русалка сбежала, в церковь ей все равно не войти, а сроку и двух недель не осталось. Тут и думать, пожалуй, нечего.

— До Купалы, стало быть. — Водяной снова сдвинул брови. И, заметив мой взгляд, добавил: — Да не смотри ты так, Петр. Тут любой поймет: год Ладушке старая дала, у нее больше не выпросишь.

Я молча кивнул — говорить тут было, пожалуй, нечего.

— Найди ее. Прошу. Самому никак — Ладушка сейчас, небось, любую лужу за версту обходит. — Водяной скривился. — А ты, я погляжу, шустрый — может, и справишься.

Ладушка… Уже трижды так назвал, и каждый раз голос менялся. Самую малость, но от меня такое не скроешь — привык слушать. И по всему выходило, что и правда эту самую русалку хозяин любил куда больше прочих.

Так, что и с Ягой ссориться не побоялся, и меня о помощи попросил. И целый год уже искал, да все без толку.

— Найду, — ответил я. И хоть и не хотелось, добавил все-таки: — Только обратно в воду не приведу, батюшка. Нет у тебя такого права.

Глаза водяного на мгновение снова подернулись чернотой. Волна у берега плеснула мне на ботинки… И тут же снова улеглась — видимо, накрывать меня и тянуть на дно ей пока не велели.

— Будь по твоему. — Водяной поморщился, однако спорить не стал. — Тогда передай: пускай обратно в реку идет. Ничего я ей не сделаю. Наказывать не стану, и слова плохого даже не скажу — лишь бы целая вернулась… Запомнишь?

— Запомню, батюшка, — улыбнулся я. — Чего тут сложного?

— И вот еще чего. Погоди-ка…

Водяной присел у кромки и запустил руку в реку по самый локоть. Пошарил там, будто в собственном кармане, и вытащил что-то маленькое и блестящее.