Сыскарь с того света. Книга II (СИ), стр. 21

— Вопрос у меня к вам есть, сударыни. — Я устроился на камне поудобнее — уж насколько получилось. — Чего у вас тут такого творится, что девушки к воде подойти боятся? Кого ловите?

Русалки переглянулись, и вдоль валунов прокатился тихий шепот, похожий на плеск волн о берег.

— Никого не ловим, никого не знаем, касатик. — Та, что устроилась в воде у самых моих ног, подперла щеку ладонью и посмотрела с таким невинным видом, что хоть икону с нее пиши. — А вы по какому праву с волчком спрашиваете?

Странно было ее слушать. Вроде слова все знакомые, но то ли голос, то ли еще что-то — совсем не как у людей. Черти — тех от человека и не отличишь, если глаза закрыть. А русалки — другие. Да оно и понятно: живут на дне, не у кого учиться — вот и говорят, как умеют. На свой лад.

— По законному, сударушки. — Полоцкий ответил первым. — Регламент всем положено соблюдать. На кого хозяин ваш обиделся? Кого велел поймать?

Я навострил уши. Про русалок перед аттестацией прочитал все, что полагалось, а вот про старшую водяную нечисть в «Наставлении» было, прямо скажем, немного. Полстраницы не набралось бы — да и то без подробностей, будто младшим конторским чинам такое знать и вовсе не полагалось.

— Никого, волчок. — Та же русалка качнула головой, и мокрые волосы скользнули по камню. — Никого не ловим. Только рыбку если. Не те уже времена настали. Прежде-то было — кто в воду после заката зайдет, тот наш по праву. А теперь водяной хозяин даже за собаку спросит.

— И накажет, непременно накажет, — подхватила другая. — Спокойно все в реке, волчок, и в Разливе спокойно.

— Только год назад дело было, — вставила третья — тихо, почти шепотом, — а теперь и то улеглось. Как волны.

— Как волны… — повторили сразу несколько голосов, один за другим, со смехом, и эхо покатилось по воде, затихая.

Я подался вперед.

— Это какое такое дело?

— Невеста у него пропала. Одна из наших.

Русалки замолчали. Не сразу — сперва зашептались, а потом притихли, и одна за другой повернулись в сторону дальнего берега — туда, где из воды показалась еще одна тонкая фигура.

Не простоволосая, как остальные — шевелюра мокрая, темная, однако собрана, будто ее обладательница еще помнила, как такое делается, и не желала забывать. Платье на русалке было побогаче, чем на всех прочих — не рубаха, не исподнее, а что-то вроде сарафана, темное и с вышивкой. И хоть липнет к груди, как у остальных, но видно, что когда-то стоило денег. А на шее — золото. Тонкая цепочка, и на ней украшение.

Сразу понятно — за старшую в Разливе, хоть и не так давно в воде упокоилась. Может, еще в этом столетии погибла, не успела измениться, да и голос звучал чуть иначе. Не нараспев, как у остальных, а почти по-людски — слова не тянула, ставила одно за другим, как ставят посуду на стол: аккуратно и на свое место.

— Доброго дня, сударыня. — Я чуть привстал на камне. — А вы кто такая будете?

— А то не видно. — Русалка усмехнулась и подошла ближе. Не шагала, а будто плыла, поднявшись из воды по пояс. Без всякого усилия, без плеска — просто была там, а теперь рядом. — Утопленница я, ваше благородие. А кличут Княжной.

— Занятное имя… Так кто у вас пропал, сударыни? — спросил я. — И куда делась?

— Русалка, из местных. Ее хозяин больше прочих любил, невестой называл. — Княжна чуть наклонила голову, и золотая цепочка шевельнулась на шее. — Оттого и гневался. Как раз после Купалы дело было.

Год назад — конец июня, считай, самая макушка лета. Я помнил — еще бы такое не помнить. На Неве тогда бог знает что творилось: волны, дня три подряд штормило, и река поднялась выше, чем осенью поднимается. Потом улеглось, но все равно говорили, что купаться нельзя.

А я полез — привычка с детства, да и жара стояла невозможная — и вода оказалась ледяная, будто в прорубь на Крещение окунулся. Выскочил как ошпаренный, а какой-то мужик с мостков смотрел и крестился. Сказал потом — водяной, мол, гневается. Я тогда послушал, посмеялся и забыл.

Выходит, зря.

— А куда делась — никто не знает, — продолжила Княжна. — Мы ее по всей Неве, по всем речкам искали. В Ладоге смотрели, а хозяин с дружиной до самого Котлина ходил. Чуть с соседями морскими снова война не вышла — но так и не отыскали.

— Помню. — Полоцкий кивнул. — Докладывали, что на реке неспокойно. Тогда еще лодки переворачивало, вроде даже утонул кто-то из рыбаков.

— Могло такое быть. — Княжна нахмурилась, вздохнула, но глаз не отвела. — Когда хозяин гневается — нам тоже злоба передается, будто совсем своего ума нету. Мы тогда и сети путали, и крючки обрывали, и лодки от берега уводили. Может, и похуже чего сотворили, пока не улеглось.

Говорила как есть, не таясь. А его высокородие даже не хмурился, хотя повод вроде как имелся. Может, оттого что концов уже не найти, а может, для хозяина реки человеческие законы и впрямь не писаны… Да и что ты с ним сделаешь? Это, считай, как у самой реки за утопленника спрашивать.

Все равно без толку.

— Улеглось, значит… — Я потер подбородок. — Выходит, искал водяной невесту свою — а потом искать перестал?

— Не перестал, ваше благородие, — вздохнула Княжна. — До сих пор ищет. Только без спешки уже — знает, что не найдет уже.

— Нам без воды, касатик, жизни нет, — добавило тихо одна из русалок. — Если не вернулась в реку — значит, уже не вернется.

Я молча кивнул, а чутье уже вовсю скребло где-то под ребрами. Не то чтобы уверенность, но ощущение, которому я привык доверять больше, чем фактам. В голове одно с другим не сходилось: водяной нечисти по земле ходить не положено, да не могла Матрена с ее нюхом прозевать особую гражданку, никак не могла.

Но все-таки, похоже, прозевала.

— А как звали русалку, которая пропала? — Я полез в карман сюртука и достал пожеванную шишом фотографию. — Вот это — не она ли часом?

Глава 11

Княжна взяла карточку — осторожно, обеими руками, будто брала не бумажку со следами чужих зубов, а что-то хрупкое и немыслимо ценное. Поднесла к лицу, прищурилась, разглядывая, однако отвечать пока не спешила. Остальные русалки подобрались ближе — кто приподнялся на камне, кто высунулся из воды по пояс, вытягивая шею. Ни слова, ни плеска. Даже ветер, кажется, притих, и волны у валунов ходили еле-еле, будто и они ждали.

Я не торопил, и Полоцкий, разумеется, тоже. Особые граждане лишних разговоров не любят, а уж вопросов — тем более. Если захотят, сами расскажут, а нет — выпрашивать все равно без толку.

Но тут, видимо, случай был такой, что промолчать русалкам оказалось непросто.

— Ладка… — выдохнула та, что лежала у моих ног.

— И правда, Ладка! — отозвалась вторая. — Ладушка наша!

— Да вы что — тины все объелись? — Третья русалка — полная, белобрысая, с голосом вдвое громче, чем у остальных — приподнялась на камне и уперла руки в мокрые бока. — Какая ж это Ладка?

— Наша Ладка! — Сразу несколько отозвались хором. — Не узнаешь, что ли? Глаза ее, нос ее, губы… Волосы только будто чужие.

— Сухие, лежат красиво… И причесаны как положено — Вторая покачала головой и, кажется, вздохнула — протяжно и завистливо. — У наших такой шевелюры пышной не бывает.

— Ну вот я и говорю — не бывает! — буркнула третья. — А вы заладили — Ладка, Ладка…

— А кто ж еще? Лицо-то ее!

— Может, мать ее. Или сестра. Мне-то откуда знать. Может, и сама, конечно… — Русалка осеклась и закончила вполголоса — так, что шепот почти потерялся за плеском. — Только… тогдашняя.

Все стихли разом, будто волной накрыло. Только не водой, а чем-то другим, от чего не платья, а глаза мокнут. Русалки замерли — кто на камнях, кто внизу. Потом одна отвернулась и уткнулась лицом в согнутый локоть. Другая опустила голову, и влажные локоны заслонили лицо. Третья всхлипнула едва слышно — и нырнула, спрятавшись от чужих глаз.

Только Княжна все так же хмурилась, поднося карточку то ближе, то дальше. Соображала, видимо, как такое вообще получилось — и, похоже, сообразить никак не могла.