Сыскарь с того света. Книга II (СИ), стр. 10

В другой — остатки калача. Судя по всему, большую часть леший сжевал в один укус — с его-то пастью.

— С угощением пришли, не просто так, — проскрипел он. — Уважили старика. И откуда ж такие толковые?

— Из города, дедушка, — Я осторожно шагнул вперед, — откуда ж еще. Идем вот, гуляем.

— Гуляем. — Леший сдвинул то, что у него было вместо бровей — кора наморщилась и пошла складками. — Гуляют с пустыми руками. А ты с собой железо принес — не иначе зверье бить собрался.

Ружье. Ясное дело — нечисть это дело не любит. Огонь, запах, еще и грохоту на весь лес. Если в «Наставлении» не было никакой ошибки, лешего можно даже убить из ружья — но глядя на эту махину, я сильно сомневался. Тут скорее пулемет нужен. Или пушка.

Да и проверять, признаться, не тянуло.

— Мне зверье ни к чему. А что ружье взял — так это на всякий случай. — Я показал рукой на жердину. — Ты свою оглоблю, дедушка, тоже небось не для красоты носишь.

Вышло грубовато — но лешему, кажется, понравилось. Складки на лице разошлись, зеленые глаза блеснули, и он вдруг подошел ближе — одним шагом, от которого земля опять вздрогнула. Потом наклонился и принялся меня разглядывать — не Тойво, а именно меня. Внимательно, без спешки, будто какого-нибудь диковинного жука, который заполз ему на кору.

Никак не выходило пока, но надо бы, наверное, уже привыкнуть, что особые граждане на меня смотрят… кхм, по особому. Шиши и черти на Сенной со страхом, домовые — осторожно, а нечисть калибром побольше — вот так, как леший сейчас. Каждый на свой лад, но заметили, пожалуй, все, а вот объяснить никто не торопился.

А может, и не могли вовсе — как Полоцкий.

— Не простой ты человек, — сказал леший наконец. Выпрямился и стукнул жердиной о землю — негромко вроде, но эхо по лесу все-таки прокатилось. — Зачем пожаловал?

— Барышню мы одну ищем, дедушка. — Я отступил на шаг, чтобы не задирать голову. — И по всему выходит, что она через твой лес прошла — больше негде.

Леший прищурился. Зеленые глаза сузились, почти скрывшись за складками коры — и стало видно, до чего они все-таки не как у человека. Не злые, нет. Просто старые настолько, что и доброта, и злость из них давно исчезли, а осталось одно только любопытство.

Я ждал. Особые граждане рассказывать не любят, а уж лесной хозяин и подавно. Спросишь не так — замолчит, спрячется, и тогда хоть все ты тут вокруг обойди, больше его не увидишь.

Но леший, видно, решил, что угощение того стоит — заговорил сам.

— Была барышня. Недавно совсем. Ночью шла, одна. И не по дороге, а через бурелом. Будто боялась кого.

— Ее ты тоже по лесу кружил?

— Не стал. Это на вас весело глядеть. — Леший усмехнулся — кора на щеках с треском разошлась, и в щели блеснуло что-то светлое, похожее на сердцевину дерева. — А ее пожалел. И так тяжело бедной — в одних башмачках по корням да по камням. Ножки крохотные, сама тоненькая, как тростиночка. И сил у нее всего ничего было — недалеко ушла. Уселась у дерева, сама себя за коленки обняла — и уснула.

Из усадьбы, выходит, сбежала налегке — мне Рагозин так и сказал. Может, накидку какую взяла и сумку — больше ничего. Значит, не с расчетом бежала, не готовилась толком, иначе бы хоть пальтишко из шкафа прихватила. Ночи теплые, июнь, но без одежды в лесу и летом озябнешь — земля-то сырая, да и с залива ветер, считай, все время тянет.

— Ну я ее уж прикрыл, как умел, пока не видела, — продолжил леший. — А утром дальше пошла. А вместо другие эти пожаловали — оттуда.

Леший ткнул жердиной в сторону усадьбы, и физиономия его тут же сделалась недовольной. Кора на лбу наморщилась, сучья-брови сдвинулись, и я почему-то сразу сообразил, что у древесного старца с Рагозиным и его дворней особой дружбы не было — да и, пожалуй, быть не могло.

— Так это ты собаку на дерево посадил, дедушка?

— А кто ж еще? Так им и надо. Ходят, шумят на весь лес. Зверя бьют. Нехорошо. — Леший еще сильнее нахмурился. — Ладно бы от голода, так они из озорства моих скотин обижают. Давно уже люди спокойно жить не дают… А теперь еще и стройка эта.

— Стройка?

Леший стукнул жердиной о землю — на этот раз с чувством, втрое сильнее, чем прежде, и ближайшие сосны дружно уронили шишки.

— Дорогу чугунную тянут, — сердито проскрипел он. Там, у озера, — Жердина указала куда-то на северо-восток, в сторону Разлива. — Мост ставят, берег ковыряют, лес рубят. Молодые осинки под корень — а им бы еще расти и расти. И ладно бы одни деревья, так нет — и землю попортили, и воду замутили, и зверье распугали. У меня лосиха с теленком на берегу жила — ушла, и не вернется теперь.

Леший говорил неторопливо, но с каждым словом его голос густел и делался ниже. И ветки в бороде чуть подрагивали — обида, похоже, была нешуточная.

— Я же терпеливый, — продолжил он. — Дорогу через лес прорубили — ладно, пускай, надо же людям где-то ездить. Деревня рядом — давно уже привык. Но теперь-то? Как там в бумаге этой вашей написано? — Леший навис надо мной. — За всякой силой, издревле на месте пребывающей, утверждается владение прежнее, буде оно не чинит вреда подданным человеческого рода. Владения сии почитаются наследственными и не подлежат отобранию без вины.

От удивления я едва не уселся прямо в мох. Леший мне попался не просто грамотный, а до того подкованный, что на память — и, похоже, даже без единой ошибки! — пересказывал документ, составленный лично Петром Великим. То ли вызубрил, то ли еще с тех пор не забыл — для него две сотни лет не срок… Может, даже сам императора видел.

— Земли, вновь осваиваемые, почитаются изъятыми из-под прежнего владения по праву государеву, — продолжил леший, понемногу возвышая голос, — Однако о том надлежит уведомлять прежнего владетеля через должный чин, дабы смятения не чинилось. — Он нахмурился и ткнул своей жердиной в землю — уже чуть ближе ко мне. — А они чего?

Статья вторая, о признании владений. Сам текст Регламента я, разумеется, забыл сразу после аттестации, однако содержимое кое-как помнил. Да и в «Наставлении» по таким случаем говорилось яснее некуда: сообщить полагалось.

— А они чего? — повторил я, чуть втянув голову в плечи. — Не уведомили?

— А ты как думаешь? — Леший чуть дернулся и скрипнул всем телом. Что, видимо, означало то ли смех, то ли высшую степень недовольства. — Ни словечка! Ни записки, ни одного вашего человека с бумажкой. Пришли и стали рубить, будто меня тут и нет вовсе.

Я поморщился. Наши, значит, оплошали, конторские. То ли забыли, то ли сочли за мелочь — лесок-то у города, и небольшой, не сибирская тайга. Но хозяин у него, как ни крути, имеется. И по Регламенту прав.

— Не дело это, — вздохнул я. — Тут и спорить нечего.

— Да теперь уж чего. Куда от вас деваться? Вы, люди, все одно свое возьмете. — Леший махнул огромной ручищей. — А ежели чудить начну — всем хуже будет. — Он чуть подался вперед, опираясь на жердь, и закончил: — Но ты доложи, куда следует. Во всем порядок должен быть.

— Доложу, дедушка. — Я даже козырнул для пущей убедительности, хоть леший наверняка даже и не заметил — мало ли что там внизу у ног творится. — Так куда барышня та пошла? Нам ее очень найти надо.

— Вам надо, говоришь… — Леший поскреб похожими на сучья пальцами по коре на подбородке, и на меня сверху посыпались пахнущие смолой ошметки. — А мне что с того будет?

Ну вот, теперь все как обычно. Леший Регламент чтил, но обычаи особых граждан — те, что старше любых царских указов — видимо, чтил не меньше. И за просто так рассказывать не собирался.

— А чего тебе надо, дедушка? — спросил я. — Ты скажи — а там уж решим.

— Есть у меня одно дело… И дело даже — так, дельце, — задумчиво проскрипел леший. — Простое. Проще некуда, но сам не возьмусь.

Я молча ждал. Торговаться с нечистью уже, слава богу, научился, и первое правило — пусть сам скажет. Не подсказывай, не угадывай, и уж тем более лишнего не предлагай — а то так спросят, что мало не покажется.

— Вот там, у озера, как раз мост ставят. Разный народ работает, но есть там человек один. — Леший махнул жердиной в ту же сторону, куда показывал прежде, — Как зовут — не знаю, но на вид с другими не спутаешь. Здоровый, морда поганая белобрысая. Из чухонцев, наверное.