Книга дождя, стр. 50

Он проходит по комнате и берет в руки фотографию, рассматривает ее пристально. А затем кладет в рюкзак – для матери.

Митио дает ему время заглянуть в его комнату.

Его собственный стол будто бы отодвинут гораздо дальше от двери, чем он помнит, словно комната расширилась за годы его отсутствия. Он замечает компакт-диск с миксом песен, записанных для девочки из школы, которая ему нравилась. Корри Веласко. Подарок, который он все придерживал у себя, убежденный, что она не может чувствовать к нему то же, что он к ней. А затем безо всякого предупреждения жизнь здесь закончилась, и было уже слишком поздно.

Он уже давно забыл, какие песни записал на этот диск, и внезапно ему стало любопытно вспомнить, каким он был в детстве, куда, как ему казалось, шел.

Медленно, осторожно он шагает по остаткам ковра, затем замирает в середине комнаты. Он уже заметил, что пространство под столом заполнено рваной бумагой с темной дырой в центре, но был слишком погружен в воспоминания, чтобы задуматься об этом. Дрожь проходит по его спине, подсказывая, что прежде знакомое место, где он делал домашку, рисовал комиксы и играл в компьютер, стало чьим-то логовом.

Он ожидал поток ностальгических образов, но это уже не его комната. Это уже вовсе не комната.

Первым всегда поспешает разум, а тело следует за ним и принимает факты.

Спустившись и проверив подвал с озером темной вонючей воды, Алекс и Митио возвращаются на крыльцо. Дождь перестал моросить, небо посветлело, стало голубым и холодным, как айсберг.

Митио утверждал, что здесь нет призраков. Он ошибался.

Алекс вспоминает летний вечер, когда отец включил поливалку на переднем дворе, а сам уселся на ступеньки у входа. Алекс вышел, чтобы отправиться на поиски Эмери, и Бен пригласил его посидеть с ним и поболтать. Алекс знает, что это был не последний раз, когда он общался с отцом, но это последнее его воспоминание о том, как они проводили время вместе.

Он бросает прощальный взгляд на входную дверь, и ему приходит в голову, что именно он закрыл ее много лет назад и ушел. «Когда одна дверь закрывается…» – отец любил эту старую избитую шутку, она ему не надоедала. Алекс понимает, что другая дверь все еще открыта и ждет его. Однажды, где бы он ни оказался, и неважно, как далеко отсюда, ему придется войти в нее.

Алекс с Митио снимают дождевики и потягивают кофе из термоса.

– Когда Эмери сказала мне, что приходит сюда, чтобы спасать животных, – говорит Алекс, – я подумал, что у нее это ненадолго, скоро закончится. В смысле, звери ведь должны в итоге научиться держаться подальше от ловушек.

– Никто из нас не думал, что мы продолжим приходить сюда так долго, – говорит Митио. – Мы полагали, что, когда спасем всех домашних потеряшек и бездомных животных, которые пришли сюда с соседних ферм, все закончится. Мы думали также: дикие звери будут держаться в стороне, инстинкты им помогут. Но этого не случилось. Дикие звери почти исчезли отсюда, а потом, восемь лет назад, еще до того, как мы с Эмери стали приходить сюда, над Заповедником надолго зависло одно одичавшее облако.

– Так ты все-таки видел их здесь.

Митио мягко дует на пар, исходящий от кофе в термосе.

– Поэтому я сюда вернулся. Ученые пытаются восстановить общение с облаками, но все делают неправильно. Уверен, есть способ снова заговорить с ними, если мы поймем, как они видят мир, как воспринимают его, а не будем просто ждать, что они станут нам подчиняться.

– Ты и впрямь веришь, что они… мыслят.

– Можно спорить, что это слово вообще значит. Суть в том, что одинокое облако оставалось над Заповедником неделю, и все это время из него шел дождь, – Митио смотрит на небо. – Мы говорим «идет дождь», не задумываясь, что это значит. А нам, людям, стоит поразмыслить над этим. Что – или кто – вызывает дождь? Как бы то ни было, вскоре после этого облако исчезло, а звери начали возвращаться. Здесь для них опасно, как и для нас, но мы видим, что с каждым годом их все больше.

– Ты знаешь почему?

– Эмери говорит, все оттого, что тут нет или почти нет людей. Я с ней согласен. Когда уходят люди, приходят звери, безопасно тут для них или нет. Мы худшая беда, чем все, что может сделать с ними Заповедник.

– Но ведь они попадают в ловушки и натыкаются на эти… аномалии.

– Верно, и порой погибают. Будь они людьми, мы бы сочли их потери неприемлемыми. Но звери могут принять эти потери и выжить, даже порой расплодиться. И все же ни одно существо не должно страдать из-за того, что мы натворили. Поэтому мы приходим сюда. Если есть малейший шанс спасти хоть кого-то, мы это сделаем.

Алекс вспоминает лису. Как он поднял палку и опустил ее на череп животного. С первым ударом, слишком неуверенным, лиса слегка вздрогнула, может, даже взвизгнула, Алекс не помнит. Спустя секунду от второго удара ее взор затуманился, будто она погрузилась в мечтательную дремоту. После пятого или шестого удара была кровь. Много. Шея обмякла, лапы подогнулись, насколько позволяла ловушка, и лиса перестала существовать. То, что делало ее лисой, утекло, исчезло где-то, растворилось в пустоте. Это был просто труп.

Он гадает, не этот ли случай показал Эмери ее путь в жизни. Поступок, который он совершил в тот день с легкостью и даже готовностью, мог привести его сюда, в этот момент. К тому, что его сестра застряла, словно лисица, неспособная убежать, потому что он подвел ее – подвел их обоих. Он гадает, рассказала ли она Митио о том дне.

– Я прочел кое-что в дневнике Эмери, – говорит он. – Что-то насчет птиц – сорок, они производят звуки, которые она никогда не слышала прежде. И она пыталась говорить с ними.

– У нее была идея, – говорит Митио, и Алекс замечает глагол в прошедшем времени. Митио, похоже, тоже это заметил. Он моргает и колеблется, прежде чем продолжить. – Она уверена, что птицы придумывают новые способы общаться друг с другом. Новые звуки. Новые действия. Это не просто случайная мутация или вроде того. Это культурное. Новые слова, утверждает она, передаются через поколения. Новые мысли. И это происходит из-за того, что птицам приходится адаптироваться к трудностям, которые создают им люди. Их речь, если так можно выразиться, становится более изощренной, чтобы помочь им справиться со здешними опасностями. Они учатся передавать новые идеи. Даже между видами.

– Разные виды говорят друг с другом? Не знаю, что и думать.

– Звери всегда это делали, но наука лишь недавно сумела это разглядеть. Прими это. В смысле, если мы научились общаться с гориллами и попугаями, почему другие звери не могут говорить друг с другом? Мы считаем себя единственными животными, обладающими речью, говорит Эмери, но именно наша нескончаемая болтовня мешает нам услышать остальных. А теперь это поведение усиливается. Здесь и в других местах, которые превратили в запретные зоны. Это происходит там, где животные пребывают в сильном стрессе – из-за нас. В дневниках Эмери много указаний на это. Она даже начала использовать символы наподобие нотной грамоты для различных вокализаций и новых па, которые появились у птиц.

– Она рассказала об этом кому-то? В смысле, ученым. Есть же люди, которые захотят об этом узнать.

– Некоторые уже знают. Ученые подали петицию правительству: позволить им посещать Заповедник для полевых исследований. Мы приводили сюда несколько человек, тайно. Никто не подтвердил то, что говорила Эмери. Пока нет.

Оба понимают, что пора идти дальше. На краю подъездной дорожки к дому они останавливаются, пока Митио осматривается. Алекс оглядывается. Он полагает, что больше никогда сюда не вернется. Но кто знает? Он воображает, как вновь заселяется в этот дом, живет здесь. Дом в центре собственного маленького смертоносного королевства, скрытый от остальных людей, где он может изобретать игры о своем прошлом, в которые никто никогда не сыграет.

– Мы сделаем круг по городу, а потом двинемся на северо-восток, – говорит Митио. – Можем переночевать в доме, который, как я знаю, безопасен. Завтра утром выйдем с другой стороны от входа, и водитель подберет нас у забора.