Книга дождя, стр. 38

На Фоксхейвен-драйв колонна возвращающихся домой автомобилей копится, как снежный ком. Она никогда не видела столько машин. Скоро поворот. Не тот, который она обычно использует, но она знает запасной маршрут к своей улице. Продвигаясь вперед дюйм за дюймом, Бет раздумывает, не съехать ли с основного пути. Поворот не выглядит таким запруженным.

Ее обдает волной воздуха, радио на мгновение смолкает, а затем возвращается: «…пир от пуза, крылышки без костей!» Так порой бывает при ряби: электроника захлебывается. Но сейчас было странно, потому что она могла бы поклясться, что на мгновение услышала голос Бена сквозь болтовню диктора и он говорил: «Поверни здесь».

Бет наконец приближается к повороту, съезжает. Она выбралась из пробки и едет домой.

Радио все еще пытается завладеть ее вниманием. Она его выключает, но бессмысленные фразы эхом отдаются в ее голове. «Сколько девушек смогут взять свои головы в свои руки? Все вы сможете?» – «Да, мы-то сможем. На городском танцевальном банкете c наклюкавшимся спутником».

Ее разум похож на разорванный конверт. Что там внутри было важного, все потерялось. Все, что у нее осталось, – надпись на конверте. Ее имя и адрес. Будто письмо вернулось.

Когда Бет наконец приезжает, дома тихо. Эмери снаружи, на заднем дворе, сидит в траве. Она сидит спиной к дому, поэтому Бет не видно в кухонное окно, что она делает, делает ли она что-то вообще. Она до сих пор иногда отключается и не двигается по несколько минут. Дверь Алекса закрыта, и Бет решает, что он внутри. «Он уже начал заниматься этим?» – гадает она не впервые. Должно быть, начал, ему уже пятнадцать. Это нормально, все хорошо, хоть она и не хочет думать об этом.

Но нет, что-то не так. Даже несмотря на то, что ее сын проводит все свободное время в своей комнате, а дочь почти не общается, есть обычная тишина, а есть этот уровень тишины. Будто невидимое излучение. Бет нужно поговорить с детьми, мягко выведать у них все, что сможет, но она так устала. Она выпьет бокал вина, потом начнет готовить ужин. Она дождется, когда они сами ей откроются. Рано или поздно это произойдет. Так всегда бывает. Или, по крайней мере, бывало раньше. Эмери придет к ней и скажет те слова, и она поймет, что было не так. Давненько Бет их от нее не слышала. Раздавишь ведьмин мизинчик.

Бет садится на террасе с бокалом шираза, впитывает последнее солнышко, пока оно садится за крышами Фоксхейвена. Сентябрь, уже темнеет рано. Она так и не привыкла к этому. Когда вино заканчивается, она вздыхает, встает и идет на кухню. Выбирает классический сборник рок-песен в проигрывателе, принимается мыть и резать овощи для жаркого с чили. Подпевает старым любимым песням. Я хочу ехать на велосипеде. Ехать на велосипеде. Она вспоминает, как Бен смеялся, нелепо раскатывая на трехколесном велосипедике Эмери на подъездной дорожке.

Он тоже отдалился в последнее время, как и дочь. У него все еще остались проблемы на работе после того, как он сменил должность? Он сказал ей, что теперь доволен, но по правде ведь они не обсуждали, что с ним произошло после того, первого, случая. Они всегда обсуждали проблемы, держали друг друга в курсе событий своих жизней. Похоже, подходящий момент никогда не наступит. А может, она не хочет знать, чем он занимается, может, она все еще злится на него за то, что он привез их сюда. И если ему тут тоже несладко, что ж, теперь он знает, каково это, когда твою жизнь рушат, вырывают с корнем.

Это нечестно. Она вспоминает, как ее мать жаловалась на отца, на его сумасбродные идеи и непрактичность. Бет клялась, что никогда не станет такой женой.

Она отключается ненадолго, уходит в воспоминания об отце, о том, как он возвращался домой из своего прогорающего фотоателье – «Фото и линзы Лейтнера» – и она взбиралась ему на колени, когда он падал в кресло, и проверяла его карманы. Порой, да почти всегда, она находила жвачку или конфетку, которые он клал туда специально для нее. Если не было ничего в «волшебном кармашке», он печально качал головой. «Прости, букашка». Букашка. Одна из многих ее кличек. Бетти-Бет. Лиззи-медвежонок.

Конечно, он был идеалистом, рассеянным мечтателем, неуклюже пробиравшимся по жизни – мать не ошибалась, – но Бет любила его за это. Как-то раз он вешал большое семейное фото на стену, отступил, чтобы оценить дырку, которую просверлил в стене для петельки, и угодил ногой прямо в раму.

Споласкивая морковь под краном, Бет смеется. Ох, папочка.

Она вспоминает отпуск, когда они поехали на остров Ванкувер летом, когда ей исполнилось тринадцать, и Дугласовы пихты в Кафедральной роще, как папа стоял там и смотрел на них в трепете. «Вот это планета, – говорил он, уперев руки в боки. – Вот это планета». Он не замечал подростка из другой семьи туристов, который пялился на его дочь, а не на деревья, будто это она была чудом.

Бет приходит в себя и понимает, что все еще режет овощи, не замечая, что может порезаться. Повезло, что обошлось. Она ставит большую кастрюлю на плиту, сбрызгивает оливковым маслом, включает конфорку, проверяет ингредиенты, которые выложила на стол. Этого хватит. Самое время для второго бокала вина.

Вновь наполняя бокал, она слышит шорох шин на дорожке возле их дома. Бет выглядывает в окно, удивленная, что Бен вернулся так рано.

Но это не машина Бена. Это полицейский внедорожник.

Руки и ноги у Бет похолодели так, словно их окунули в ледяную воду. Сердце сжимается, боль так велика, что она стонет вслух.

Юноша в униформе выходит из машины. Он устало смотрит на дом, снимает фуражку, проводит рукой по волосам.

На годовщину их свадьбы, когда они уже жили в Ривер-Мидоузе, Бен вернулся с работы пораньше и сказал Бет, что отвезет ее в особое место. Она хотела знать куда, но он ответил, что это секрет.

Дети уже достаточно выросли, чтобы их можно было оставить дома одних. Бен выехал из города и направился к одному из карьеров. В ту смену охранником работал его друг, он впустил их.

Они припарковались у карьера и вышли из машины.

– Зачем мы тут? – спросила Бет. Бен просиял той мальчишеской улыбкой, в которую она влюбилась, когда они только познакомились, и которую она уже давно не видала.

В небе полыхал северный закат. Карьер был похож на черную дыру, из которой вылезает ночь – ночь всех времен: тех еще, когда их не было на свете, и тех, которые наступят, когда их уже не будет. Их жизни были вспышками в темноте. Бен поставил складной столик со скатертью, зажег свечу, вынул бутылку вина и два бокала. Подобрал медленные мелодии на переносном плеере и включил их. Затем взял Бет за руку, а другой рукой обвил ее талию. На краю этого темного озера они немного потанцевали.

Дневник на любую погоду № 25

5 сентября, 20:49, Фоксхейвен-драйв

Встреча с одним из них. Все началось с низкого гула, у которого не было четкого источника. С металлическим призвуком, как у электрической бритвы, идущим со всех сторон. У меня голова пошла кругом, мне пришлось опуститься на дорожку. Потом еще что-то, какое-то отсутствие, опустошенность, не знаю. Возможно, я отключилась ненадолго.

А в следующее мгновение он уже был там. Шел ко мне по дороге. Шел медленно, и я не могла разглядеть его лица, потому что темнело и за его спиной садилось солнце. Но я узнала эту походку. Он пришел за мной в конце дня, проверить, чем я занимаюсь, увести меня домой, моя рука в его руке, как прежде.

Я была настолько уверена, что это он. Чуть не позвала его.

Это был не он, конечно.

А потом он исчез. Пропал. Просто испарился, как у них это бывает.

Я скучаю по нему. Я скучаю по всем. Я нечасто это понимаю, но это чувство всегда со мной. Порой оно меня настигает.

Клэр

Когда она возвращается в номер, журавля уже нет.

Балкон пуст, дождь еще хлещет в сумерках этого дня, не видевшего солнца. «Значит, все кончено», – думает Клэр, чувствуя укол разочарования. Падает в кресло, просматривает заметки, которые переносила из блокнота в ноутбук.