Злая Ведьма и Малыш, стр. 20

Хотя кое-что все же менялось. Марфа, ворча, стала оставлять мне на стойке чуть больше монет на закупки. А как-то раз, проходя мимо, сунула Луше леденец – и тут же сделала вид, будто ничего такого не было и быть не могло.

Впрочем, я подозревала, что Марфа сделала это не просто так. Мальчишка буквально воспылал энтузиазмом и решил, что мисок ему уже мало. Он мыл столы и скамьи, таскал воду из колодца, чистил овощи, обязательно превращая даже самую монотонную работу в веселую игру. Гости к нему привыкли и почти перестали коситься. Немой мальчишка с неизменной счастливой улыбкой сельского дурака и озорным взглядом мало кого смущал, если, конечно, вовремя убирал с их столов.

Кроме меня.

Меня его веселье неизменно раздражало.

Зато была у него одна повадка, от которой у меня всякий раз что-то странно сжималось в груди. Свою долю еды он почти всегда делил надвое и большую половину неизменно отдавал Адваду, а себе оставлял крохи. Я порой выговаривала ему за это – сам, мол, тощий, как щепка, – а он только улыбался щербатой улыбкой и снова подвигал коту лучший кусок.

За два месяца я так и не услышала от мальчишки ни единого слова. Так что пришлось научиться понимать это исчадье без слов. Порой по взгляду, иногда по наклону головы, по тому, как он замирал и тянул меня за подол, когда хотел что-то показать. В какие-то моменты мне и вовсе казалось, что таким образом он умудряется сообщить больше, чем некоторые за целый час беседы. А иногда я настолько терялась среди его бессвязных жестов, что была готова выть.

Порой даже поддавалась своим порывам.

Говорят, что в городе стражники несколько ночей искали волков.

Не нашли.

Что до главного, то с уроками дела обстояли куда хуже. Изредка, раз в несколько дней, не чаще, у него что-то получалось. Однажды он замер над огарком свечи, и пламя послушно вытянулось и застыло под его взглядом, как в самый первый вечер. В другой раз чахлый стебель у колоды едва заметно качнулся ему навстречу, хотя ветра не было и в помине. Но стоило мне обрадоваться и потребовать повторить, как между мальчишкой и волшебными Именами снова вырастала глухая стена. И чем сильнее я налегала, тем плотнее она становилась.

А еще у Луши завелся сообщник. Адвад продался ему уже спустя месяц регулярной подкормки. Стоило мне отвернуться, как эти двое сбивались в угол и затевали свою тихую возню, наивно полагая, что никто не видит.

– Предатель, – шепнула я как-то вечером, проходя мимо лавки, под которой развалился кот.

– Он… делится едой… а ты – нет, – донеслось снизу. – Выводы… очевидны… сестра.

Кошачья логика была неоспорима. Так что я лишь махнула рукой на постепенно полнеющего Инэ. Интересно, сможет ли он, с таким пузом, летать после того, как выздоровеет. Но пока меня данный вопрос не так, чтобы сильно интересовал. Адвада, видимо, тоже.

Гордей-пекарь заглядывал теперь часто к нам.

В то утро он ввалился в трактир с корзиной горячих караваев и водрузил ее на стойку с видом полководца, доставившего обоз с провиантом в осажденный город.

– Принимай, Анна, – пробасил он. – Свежие, с пылу, с жару. Жена просила передать на пробу. Если что не угодит, ты скажи, мы переделаем.

– Угодит, – сказала я, разворачивая холстину.

Хлеб и правда был хорош – высокий, румяный, с тонкой хрустящей коркой. Я отщипнула корочку, и она с приятным треском поддалась под покрывшимися мозолями пальцами. Но их я, почему-то, не замечала.

– То-то же, – Гордей самодовольно подбоченился, потом понизил голос и заговорщицки склонился ко мне через стойку. – Слушай, Любава моя со вчерашнего вечера покоя не дает. Говорит, ты ей на той неделе показала, как тесто на простокваше заводить, чтоб мягче выходило. Откуда, говорит, у простой стряпухи такие хитрости?

Я мысленно отвесила себе подзатыльника. С Гордеем нужно было держать ухо востро. Не потому, что он страдал алчностью или иными пороками, а просто потому, что добродушные болтуны порой опаснее дознавателей.

– Долго рассказывать, – уклончиво ответила я.

– Вот и Любава так говорит. Что ты у нас, Анна, прям загадочная, – он коротко хохотнул. – А еще смеется, что мы с тобой как два кота над одной крынкой. Заладили рецептами меняться: ты ей про вымоченную солонину, я тебе про закваску. Со стороны, говорит, забавно наблюдать. Два повара за одним столом, и каждый все пытается доказать другому, что именно он прав. При этом обычно все вокруг сытые, а мы голодные.

– Бывает и хуже, – заметила я.

Я никогда не отличалась особой разговорчивостью, Малыш.

– И не говори, – он отломил себе корку от собственного каравая и продолжил жевать. – Слушай, Анна. Заходи в седьмой день? Любава пирог затеяла. С вишней. Тебя звала, ну и малого твоего. А то она все допытывается, что у тебя за фокусы с тестом. Боится, что ты у нас дело уведешь. В шутку, конечно. Но иногда мне кажется, что уже не совсем в шутку. Женщины… Ой, прости. Иногда я забываю, что ты тоже это… ну… женщина.

Раньше бы я восприняла это в качестве комплимента…

В дом к Гордею я и впрямь наведывалась. Сперва – из тех же соображений, которые заставляли меня порой изменять маршрут до торговой площади и ходить по новым улицам. Чтобы запомнить лица, понять, чем дышит город. Разведка…

Но Гордей с женой не вызывали у меня и тени опаски, а их дом пропитался таким уютом, что разведка как-то незаметно для меня самой превратилась в обычные обеды.

Семья у пекаря была большая и, по местным меркам, зажиточная. Любава, миловидная невысокая женщина с короткой шеей и густой, длиннющей косой, держала швейную мастерскую и зарабатывала, по слухам, даже больше самого Гордея. Портних в Зацветье ценили, тем более тех, кому повезло родиться с золотыми руками.

Старший сын служил в городской страже; Гордей упоминал его то с гордостью, то с привычным отцовским ворчанием – мол, жалованье хорошее, а домой не дозовешься. Дочь давно уже вышла замуж за фермерского сына. А младшего родители собирали в дорогу.

– В Ушкавид поедет, – с гордостью сообщил Гордей, поднимая измазанный мукой палец. – Большой город. Пара дней верхом. Будет на писаря учиться. Грамотный человек выйдет.

– Признайся, дорогой, – подмигивала ему Любава. – Ты его на это уговорил только из-за Велоша.

Гордей аж вздрогнул. У пекаря и необразованного юноши складывались какие-то свои, взаимно неприязненные отношения. Порой до смешного забавные, а иногда весьма острые.

– Писарь – это хорошо, – согласилась я.

– Еще бы! – Гордей мгновенно расплылся в улыбке, потом вдруг будто вспомнил что-то и махнул рукой в сторону окна. – Слушай, а ты видела, что на площади творится? Всех разгоняют постепенно, скоро, говорят, налог на торговлю введут дополнительный. По размерам ларька, что звучит даже бредово. Если у кого-то товар по размерам больше, не значит, что он и зарабатывает с него тоже больше. Ерундой какой-то занимаются. И прямо накануне праздника Солнца. Прям как назло.

– Праздник Солнца? – переспросила я.

В Империю вошло так много княжеств, у каждого из которых имелись какие-то свои мелкие отличия религиозной сферы жизни, что я уже давно потерялась во всех деталях.

– Ну да. Через две недели город опять закипит. Прям как во время ярмарки. Только в этот раз еще и дворяне из окрестных поместий понаедут. Цветы будут целыми возами скупать. У нас так заведено: на праздник Солнца дарят цветы. Много цветов. Кто кому может – тот тому и дарит, – он причмокнул и подул на кромку горячего травяного настоя. – Цветочники в эту пору на год вперед монету сшибают.

– Возами, говоришь, – отметила я, задумавшись.

– А молодежь вообще с ума сходит, – добавил он, понизив голос и подмигнув. – У нас ведь как. Если парень девушке на праздник Солнца цветы подарил, то все! Считай, посватался! Половина свадеб в Зацветье потом по осени с этого и начинается. Дочь моя, вон, тоже с букета… ай, да не суть, – он не то умиленно, не то озабоченно вздохнул. – Теперь внука жду.