Метафора, стр. 5

– Ну а кроме алкоголя? – спросила Алина. – Ты сказал про контрабанду, как насчет того, что нельзя называть?

– Насколько мне известно, то, что нельзя называть, сюда все же привозят, но у нас очень небольшой рынок. Тут не столица, люди придерживаются традиционных ценностей и предпочитают бухать, так что только очень немногие изредка употребляют то, чего нельзя называть, или то, чего нельзя называть. Его продают в «Последнем причале», баре на окраине Верфянки, в совершенно ничтожных количествах.

– А то, чего нельзя называть?

– Нет, такого на Остров никогда не попадало, я бы знал. Так что экономической основы для бойни, которая случилась вчера и сегодня, у нас просто нет. Ну сколько могли зарабатывать Бадри с его ребятами на мутных схемах с поставками рыбы и мелкой контрабанде? Точно не столько, чтобы убивать за это, а если кто-то вдруг и решился бы перебить их из-за пары тонн салаки и кильки – во что я категорически отказываюсь верить, – то просто по-тихому прирезал где-то в лесу, а не устраивал стрельбу в центре города. То же с Каёкиным: глава Старгородского сельского поселения – это не вице-губернатор области по строительству, все, что у него есть, – бюджет на текущий ремонт пары улиц и нескольких десятков домов. Не говоря уже про очевидные различия в образе совершения убийств: ты верно заметила, что в бане киллеры стреляли, как в тире, функционально, точно, словно просто выбивали мишени, еще и смеялись при этом. А вот убийца Каёкина точно не смеялся, он был в ярости, когда убивал женщину и двух малолетних детей, разносил кабинет, дробил прикладом пальцы на руках, а под конец засунул жертве в рот оба ствола и нажал на спуск. В этом есть беспредельная личная ненависть, которая привела к страшным последствиям, потому что у бурных чувств неистовый конец…

– Читал Шекспира? – спросила Алина, прищурившись.

– Да, – ответил я и тут поймал себя на мысли о том, что понятия не имею, когда читал его, при каких обстоятельствах, читал ли вообще и откуда, черт побери, взялись в моей голове эти строчки. Наверное, застряло что-то со школы.

Блеснувший сквозь дымку луч солнца, преломившись в стекле, брызнул мне в глаза золотистым, как волосы у Алины, сверканием так, что я на секунду зажмурился.

– Что ж, – продолжала она как ни в чем не бывало, – я согласна, что картина преступлений отличается по образу действия, но тогда можно предложить еще одну версию: предположим, что глава поселения по какой-то причине, пусть личной, заказал убийство Бадри Седого с его ребятами, а их друзья узнали об этом и отомстили, что объясняет жестокость содеянного. В любом случае я уверена, что нам нужно начать с рыболовецкой артели.

Похоже, Алина была из тех на редкость упрямых людей, кому, если уж что войдет в голову, выбить это оттуда уже невозможно.

– У нас хоть и Остров, но точно не Сицилия, – сказал я, – случаев вендетты не отмечено. Как говорится, давай посмотрим, что вскрытие покажет. В морге наверняка уже все готово.

Мы спустились на первый этаж и вышли на улицу. Несколько женщин, собравшись в кружок у входа, что-то обсуждали вполголоса, встревоженно кивая друг другу. Одна держала за руку мальчика лет пяти, который скучающе переминался с ноги на ногу; у другой в коляске сидел малыш в ярком комбинезончике и шапке с помпоном. Подходя к машине, я обернулся: меня провожали взглядами.

Морг находился в больнице, а больница – на юго-восточной окраине, у самой границы Старого города, там, где Третий проспект обрывался, уперевшись в неширокое, заросшее сорной травой поле, за которым темнела граница первобытного леса, протянувшегося на десятки километров. Рельеф Острова понижается с запада на восток, от стометровых скал на Рунном мысе до восточной оконечности, изрезанной узкими фьордами, похожими на длинные каменные пальцы, поросшие зеленой шерстью лесов; однако там, где стояла больница, имелась небольшая возвышенность, так что вытянутое вверх серо-зеленое здание с узкими, как бойницы, стрельчатыми окнами, высокой крышей и остроконечными башнями господствовало над местностью, будто готический замок. Было безлюдно и тихо. Я остановил джип рядом с высокими коваными витыми воротами; за ними к крыльцу больницы вела аллея из тисов и вязов.

– Невероятно! – выдохнула Алина вместе с легким облачком пара. – Как будто в кино.

Я пожал плечами. Лично я ничего особенного не видел, больница как больница. Или просто привык.

За массивными двустворчатыми дверями, куда вполне мог бы въехать небольшой грузовик, нас встретил обширный холл с высоким сводчатым потолком и шахматной плиткой пола. Шаги отдавались гулким эхом. В конце холла имелась массивная деревянная стойка, за которой сидела молоденькая дежурная медсестра в накрахмаленном белом халате и шапочке. Рядом мыкался неряшливого вида пожилой человек, в стоптанных башмаках, с сизым носом и густыми седыми усами, свешивающимися до щетинистого подбородка. Это был Кондратьич, наш хирург, который, как выяснилось буквально вчера вечером, был оформлен еще и на ставку патологоанатома. Увидев нас, он насупился.

– Привет, Алиса, – кивнул я медсестре. – Здорово, Кондратьич.

– И вам не хворать, – пробурчал Кондратьич, смерив взглядом Алину. – Стало быть, Гедеон Батькович решил, что никуда я не годен, сам не справляюсь…

– Распоряжение Шефа, – веско сказал я, совсем как Чурилов пару часов назад, и Кондратьич, ворча, будто старый обиженный пес, повел нас больничными коридорами, заполненными звонкой пустой тишиной, мимо приоткрытых застекленных дверей и железных носилок на колесиках. Откуда-то сверху донесся громкий, протяжный крик и оборвался так же внезапно, как прозвучал.

– Что это? – удивленно спросила Алина.

– Из психиатрического, – буркнул Кондратьич. – На третьем этаже.

– И что же, много там пациентов?

– Хватает.

Морг находился в подвале. Мы долго спускались вниз по узкой лестнице с вытертыми каменными ступенями; вокруг сгущалась тьма, холод и сладковатые запахи тронутой тлением плоти. Мне тут еще не приходилось бывать, и не могу сказать, что этот визит был приятен, зато Алина как будто бы оживилась, словно спуск в эту обитель смерти и предстоящее вскрытие наполняли ее радостным предвкушением. Удивительная все-таки женщина.

Кондратьич с натугой потянул толстую железную дверь, и мы ступили через порог. За дверью оказался просторный зал с кирпичными стенами, выкрашенными белой краской, залитый ярким неживым светом и ледяным холодом. Посередине располагался широкий прозекторский стол под хирургической лампой, а слева и справа аккуратными рядами по пять стояли десять высоких носилок, покрытых синими пластиковыми простынями, из-под которых торчали босые ноги с бирками на больших пальцах: две пары нежных женских стоп с темным и ярким лаком, суровые заскорузлые ступни, прошедшие непростой жизненный путь, здоровенные ножищи с желтыми кривыми ногтями и белые маленькие детские ножки. От вида последних невольно заныло в груди. Моя Света, в зеленом халате, маске и колпачке, стояла рядом со столом, как отличница в ожидании педагога.

– Прислуга понадобится? – саркастически осведомился Кондратьич. – Инструменты подать, поднести?

– Нет, – спокойно отозвалась Алина, – просто покажите, где тут можно переодеться.

Мы договорились, что я отправлюсь к себе в отдел, а Алина, когда закончит, приедет ко мне, если будет что рассказать.

Я оставил Алину в компании Кондратьича, Светы и трупов и уехал. Рядом с отделом, на Девятой улице, располагалась аптека, и я купил там плоскую бутылку дешевого виски и карамельный батончик.

В небольшом общем кабинете отдела уголовного розыска меня встретила Ингрид: она сидела у себя за столом расстегнув куртку, под которой белоснежную футболку туго натягивала упругая грудь, положив на стол длинные ноги в тяжелых ботинках и глядя в смартфон. Форменную кепку она сняла, и светлые волосы, сбившиеся кое-как, падали ей на плечи.

– Какие новости в мире? – спросил я.

– Ничего нового, одна скука, – отозвалась Ингрид. – Стабильность.