Дядя самых честных правил. Компиляция. Книги 1-12 (СИ), стр. 122

Она кивнула.

— Хорошо, пусть будет так. Константин Платонович, подойдите поближе.

Девушка наклонилась и перешла на шёпот:

— Я знаю, вы ведёте дела с князем Голицыным. Не сочтите меня за интриганку, но вы должны знать. Он страшный человек.

На её лице мелькнуло выражение ненависти.

— Страшный, жестокий и злопамятный. Не спорьте! Я знаю, о чём говорю. К моему увечью и гибели моей матери он имел самое прямое отношение.

Она протянула руку и приложила палец к моим губам.

— Не спорьте, это не бред «бедной девочки», у меня есть все доказательства. Отцу запретили мстить и выплатили виру, дело уладила сама императрица. Но я не мой отец.

Наклонившись ещё ниже, почти касаясь моего лица, она прошептала:

— Я знаю Голицына, однажды он и вас захочет сожрать. Приходите ко мне, и я с удовольствием помогу вам отомстить.

У меня даже в горле запершило от таких заявлений. Чтобы не спорить с девушкой на такую скользкую тему, я просто кивнул.

Она помолчала несколько коротких мгновений, не спеша отодвигаться от меня, и прищурилась.

— Ах да, ещё одно.

Без предупреждения она резко подалась вперёд и впилась в меня поцелуем. В нём смешались страсть, одиночество и нерастраченная нежность.

Это длилось недолго. Также неожиданно княжна отстранилась и посмотрела на меня с высокомерным превосходством.

— Это мой вам подарок. — Голос девушки был хриплым, будто от волнения. — Чтобы вы поняли разницу между поцелуем настоящей дворянки и вашей любовницы-простолюдинки.

Я поклонился.

— Благодарю, ваша светлость.

Она задрала нос, крикнула: «Поехали!» и захлопнула дверцу. Козявкин, лично правивший каретой, щёлкнул вожжами.

Помахав княжне рукой, я вздохнул. Ох уж эти женщины! Безумно сложно разобраться, что у них происходит в голове. А ещё сложнее находиться под их перекрёстным огнём — я чувствовал, как мне спину жжёт чей-то ревнивый взгляд. Таня? Я обернулся и никого не увидел. Только в окне гостиной мелькнули кудри, огненно рыжие.

Глава 40 — Ксюшка

На мой вкус, идеальный праздник должен быть неспешным. Хорошо выспаться, встать, не торопясь собраться и поехать на торжество. Чтобы никто не бегал с выпученными глазами, не голосил на весь дом: «Помялось!», не метался по гостиной с раскалённым утюгом в руке, не кричал: «Опоздаем!» — и не говорил: «Костя, мы уже почти собрались. Вот ещё десять минуточек» — каждые полчаса. Но моим мнением, как должна быть устроена Вселенная, никто при создании мира не интересовался, так что я расслабился и старался не смеяться, глядя на суету и панические пробежки по гостиной.

И всё же нам удалось выехать на свадьбу почти вовремя. Но всю дорогу Александра и Таня нервничали, что мы опаздываем.

— Спокойно, девочки, — умудрённая опытом Марья Алексевна только отмахивалась, — вот увидите, нам ещё и ждать придётся.

Княгиня как в воду глядела. В Добрятниково происходило то же самое, что и у нас часом ранее. Беготня, крики, вопли, запах прожжённой утюгом ткани. Только масштаб бедствия был побольше в силу многочисленности семейства.

Дамы сразу же включились в общий кавардак, приняв самое деятельное участие. А я по стеночке, чтобы не снесли пробегающие мимо рыжие девицы, стал искать спокойный уголок.

Ага, прямо сейчас! Единственное спокойное место — кресло за фикусом, было занято. Там сидел печальный Добрятников и сквозь листья наблюдал за сборами своего семейства.

— Константин Платонович! — он страшно обрадовался, увидев меня. — Присаживайтесь вот здесь, на банкетке. Представляете, а ведь я специально разбудил всех засветло, чтобы не торопиться.

Мимо пробежала служанка сразу с двумя утюгами в руках.

— Нет, здесь нам не дадут отсидеться, — Добрятников перекрестился. — Идёмте, я только вас и ждал.

Перебежками, уклоняясь от дочерей, он двинулся к лестнице на второй этаж. Ну и я за ним, тихонько посмеиваясь над ситуацией.

Добрятников привёл меня в небольшую уютную гостиную. Ковры, низкие диванчики, столик с закусками, в углу шкаф с книгами.

— Проходите, Константин Платонович, здесь вас никто не будет беспокоить, — он вздохнул с некоторой завистью. — Пока венчание, пока приедем обратно, можете даже вздремнуть.

Кроме нас в комнате обнаружился ещё один человек, вернее сказать орк. На пуфике возле окна дремал старичок: морщинистое лицо, на затылке жидкие седые волосы, завязанные в хвостик. А его костюм вышел из моды лет тридцать назад, не меньше.

— Это Ксенофонт Иванович, — шёпотом пояснил Добрятников. — Он тоже здесь побудет. Ноги старика уже не держат, не выстоит всю службу в храме. Не беспокойтесь, он неразговорчивый, тихий.

Старичок на наше появление никак не отреагировал, продолжая мирно дремать. Вот и отлично, может, и я отдохну от слишком беспокойного утра.

— Если что-то понадобится, вон там звонок для вызова прислуги, — Добрятников огляделся, будто ища предлог остаться здесь вместе со мной, и ещё раз вздохнул: — Побегу, Константин Платонович. А то мои девчонки никогда не соберутся.

Он прикрыл за собой дверь, а я прошёлся по комнате. Стараясь не шуметь, чтобы не разбудить старика. Но стоило мне подойти к столику с закусками, как за спиной раздался голос:

— Молодой человек, а не желаете дерябнуть по маленькой?

Я обернулся. Старик, минуту назад спавший, теперь смотрел на меня с огоньком во взгляде, бодрый и улыбающийся.

— Если только по маленькой.

— Да большой у меня и нет.

Хитро подмигнув, старичок вытащил из кармана плоскую фляжку. Встал и заспешил ко мне.

— Там рюмочки были, посмотрите. Да-да, за вазочкой с икрой. Нашли? Ставьте сюда, я накапаю по чуть-чуть. Хорошо, что вы пришли, молодой человек. Я, знаете ли, терпеть не могу употреблять в одиночестве. Право слово, глушить горькую в одиночку только иностранцы могут, вольнодумцы да попавшие в государственную немилость. А ежели ты человек русский, да служилый, да мыслей дурных не имеешь, будь добр к питию подойти со всей ответственностью.

Мы выпили по рюмочке и закусили холодной осетриной. Быстро прожевав, старичок продолжил болтать.

— Вот теперь и познакомиться можно. Ксенофонт Иванович, — он протянул мне руку, — усадебка моя Папулино, может, слышали? По дороге на Муром стоит. Будете проезжать, милости просим, всегда рад.

— Константин Платонович, — представился я, — из Злобино.

— А, так вы тот самый! Как же, как же, премного наслышан, — он усмехнулся. — С канделябрами это вы здорово придумали.

— Ксенофонт Иванович, а вы служили? Выправка у вас военная.

Старик гордо задрал нос и выпятил грудь.

— Да-с, служил, не без этого. Капитан второго ранга в отставке. Да-с, давно уже в отставочку вышел, лет тридцать, почитай. Как при Втором Петруше флот сгнил, так и вышел.

Покачав головой, он разлил по второй. Мы выпили, и старика понесло в воспоминания и хвастовство.

— Какой флот при Петре Великом был! Какие корабли строили! Все нас боялись, никто и слова пикнуть не смел. Только выйдет походным ордером, так эти кильки дохлые по своим портам разбегаются. Какой флот! А как Меншикова-то в ссылку отправили, так всё, пропали корабли. Потом, конечно, опомнились, при Анне Иоанновне, да поздновато. Кому строить-то? Мастеров не осталось, только из-за границы приглашать. Нет, не тот нынче флот, совсем не тот.

— А своих мастеров не учат?

— Те, что корпус закладывают, ещё так на так, — старичок поморщился, — могут что-то. А вот магов деланных-то нетути! Там ведь и на борт положить рисунок мажеский, да на паруса, да на пушки. А иностранцы едут неохотно, да не слишком умелые.

— Ксенофонт Иванович, а Петербургская академия наук? Там же учат магов, разве нет?

— Да что там учат! Тьфу, одних лодырей берут. А тех, что возьмут, учить некому, — он махнул рукой. — Вот, скажем, и выучат кого, пусть и по-дрянному. Так первым делом их на заводы казённые сманивают. Да в армию пушки ладить. А для корабельных дел и не остаётся. Да-с, Константин Платонович. Прошлым годом ездил я на верфи в Петербург, приглашали друзья старые. Так одни немцы работают, а наших и нет. А немец что? Ходит, голову задрав, учёностью своей тычет и всё «нихт» да «нихт». Лишний раз палец о палец не ударит.