Возрождение Изабель (СИ), стр. 13

Изабель накрыла деньги свободным концом ткани, не позволяя никому рассмотреть их раньше времени.

— Сколько монет у тебя было? — спросила она.

Клотильда отвела глаза.

— М-м… восемь… Нет, десять монет, — пробормотала она после короткой заминки.

— Ты не уверена в собственных словах?

Вопрос прозвучал негромко, без угрозы или обвинения, но девочка почему-то побледнела ещё сильнее. Она торопливо подняла голову, будто хотела убедить не столько Изабель, сколько саму себя.

— Десять! — выпалила она. — Точно десять!

Последние слова прозвучали слишком поспешно, а голос предательски дрогнул. Изабель не стала указывать на это противоречие и лишь перевела взгляд на мадам Рено.

— А вы, сударыня, сколько монет дали своей дочери?

На этот раз женщина не ответила сразу. Всего на мгновение её уверенность пошатнулась, но она быстро овладела собой, расправила плечи и посмотрела на Изабель с вызывающим достоинством.

— Десять. Ровно десять пенни. Я сама их пересчитала.

— Десять? — спокойно переспросила Изабель. — Вы совершенно уверены?

— Абсолютно! — отрезала мадам Рено. — Неужели я не знаю, сколько денег дала собственному ребёнку?

Изабель слегка кивнула, словно услышала именно тот ответ, которого ожидала, и повернулась к старику.

— А вы, сударь? Сколько монет было в вашем кошельке?

Старик ответил без малейшего колебания:

— Тринадцать медных пенни. Я купил жареный пирожок за два пенни, так что после покупки у меня осталось одиннадцать монет. Десять обыкновенных и одна старая, с зазубренным краем.

— У вас хорошая память, — заметила Изабель.

— Когда живёшь небогато, поневоле начинаешь считать каждую монету, — пожал плечами старик. — Для богатых людей пенни, может, и мелочь, а для меня потерять даже несколько — уже неприятность.

В его голосе снова зазвучала горечь. Изабель поняла, что дело было не только в деньгах: старика унизило и то, что его обвинили во лжи, и то, как легко окружающие готовы были поверить человеку, чья одежда выглядела дороже его собственной.

Она не стала задерживаться на этом и снова обратилась к Клотильде:

— У твоих монет были какие-нибудь особые приметы?

Девочка замялась. Её взгляд скользнул по матери, затем опустился к земле.

— Одна… одна монета была грязной, — наконец произнесла она неуверенно.

— Только и всего? — уточнила Изабель.

— Да. Больше ничего.

Старик тут же покачал головой.

— Та грязная монета была с зазубриной. Я отлично её помню: около месяца назад случайно погнул край. Остальные десять были новыми, чистыми и блестели, словно их только что отчеканили.

Изабель больше не задавала вопросов. Она медленно откинула край платка и начала пересчитывать монеты, одну за другой передвигая их по ткани. Внезапно шумная улица словно притихла: даже те, кто прежде посмеивался над её словами, теперь следили за каждым движением девушки.

— Один, два, три… — негромко произнесла она, продолжая счёт. — Десять… одиннадцать.

Она остановилась и подняла голову.

— Всего одиннадцать монет.

В толпе раздались удивлённые возгласы. Изабель взяла одну из монет и показала её окружающим: край действительно был неровным, а поверхность покрывал тёмный налёт. Остальные десять выглядели заметно новее и ярко поблёскивали в солнечном свете.

— Вот эта монета — с зазубренным краем и тёмным налётом, — пояснила она. — Остальные десять совершенно новые. Всё совпадает с тем, что рассказал старик.

Затем она посмотрела прямо на Клотильду.

— Ты сказала, что у тебя было десять монет, но здесь их одиннадцать. Ты ошиблась в подсчётах или всё-таки эти деньги принадлежат не тебе?

Клотильда резко прижалась к матери, словно надеялась спрятаться за её юбкой от всех устремлённых на неё взглядов. Мадам Рено заметно побледнела, и прежняя насмешливая улыбка исчезла с её лица.

— Я… я могла ошибиться, — пробормотала девочка. — Возможно, их было одиннадцать…

— Как странно, — мягко заметила Изабель. — Ещё минуту назад ты была совершенно уверена, что их десять. И ваша матушка, сударыня, тоже настаивала на том, что лично пересчитала именно десять монет.

Она не повышала голоса, не торжествовала и не пыталась пристыдить противницу громкими обвинениями. В её спокойствии было нечто гораздо более неприятное для мадам Рено: Изабель не оставляла ей возможности превратить разговор в перебранку, отвлечь внимание толпы или заставить окружающих забыть о фактах.

— Но это ещё не всё, — добавила девушка.

Она перевернула платок и подняла его так, чтобы присутствующие могли рассмотреть ткань. На белом льне проступили несколько тёмных жирных пятен.

— Посмотрите внимательно. На платке остались следы от монет.

Изабель повернулась к старику.

— Сударь, вы говорили, что перед тем, как достать деньги, купили жареный пирожок. Ваши руки были испачканы жиром?

— Именно так, — подтвердил он. — Пирожок был горячим, жирным, и руки у меня испачкались. Я сразу полез за монетами, потому что хотел поскорее расплатиться и уйти.

— Значит, жирные следы появились именно от ваших денег, — продолжила Изабель. — Если бы эти монеты принадлежали Клотильде и она получила их от матери, откуда на них взялся бы жир от уличной еды? Разве что мадам Рено тоже покупала жареные пирожки, а затем передавала дочери деньги грязными руками?

Мадам Рено открыла рот, но не произнесла ни слова.

И впервые с начала разговора её молчание оказалось красноречивее любых оправданий.

Глава 12. Цена доброты

По дороге обратно в поместье Лиана несколько раз открывала рот, собираясь что-то сказать, но каждый раз сдерживалась, словно надеялась, что её недовольство останется незамеченным. Однако молчание давалось ей всё труднее: стоило вспомнить, как легко Изабель рассталась с купленным еловым букетом, как внутри у служанки вновь поднималась волна досады.

Наконец она не выдержала.

— Госпожа, позвольте спросить: зачем вы отдали тому старику наш букет? Мы ведь заплатили за него деньги! Если уж вам так хотелось сделать подарок, могли бы оставить себе хотя бы одну веточку. В конце концов, какой смысл отдавать незнакомому человеку то, что принадлежит нам?

Изабель продолжала спокойно идти по улице, не обращая внимания на холодный ветер, который трепал подол её одежды. После недавней сцены на набережной она выглядела так, словно ничего особенного не произошло, и это невозмутимое спокойствие раздражало Лиану ещё сильнее.

— Лиана, скажи, ты когда-нибудь видела, чтобы я особенно любила рождественские украшения? — вместо ответа спросила Изабель.

Служанка задумалась, припоминая привычки своей госпожи, и наконец неохотно покачала головой.

— Если говорить откровенно, нет. Вы никогда не проявляли к ним особого интереса.

В голосе Лианы прозвучала невольная грусть. Последние годы Изабель жила так, словно радости были ей не положены: постоянные лишения, холодное отношение окружающих и бесконечные унижения постепенно лишили её прежней живости. Даже праздники, которые другие встречали с нетерпением, редко приносили ей настоящее удовольствие.

— Вот видишь, — равнодушно произнесла Изабель. — Раз мне эти вещи не нужны, нет никакого смысла хранить их без пользы. Мы потратили совсем немного, зато смогли помочь человеку, которому этот подарок, возможно, доставит больше радости, чем нам. Почему бы не сделать доброе дело, если для этого не требуется особых усилий?

Лиана нахмурилась. Её госпожа говорила так разумно, что спорить с ней по существу было трудно, однако это нисколько не уменьшало досады служанки.

— Но даже доброе дело стоит денег! — возразила она, не скрывая раздражения. — Этот старик не наш родственник и не друг. Мы, по сути, ничего о нём не знаем. Почему мы должны отдавать ему что-то просто так?

Изабель чуть повернула голову, взглянув на Лиану, но в её глазах не было ни осуждения, ни желания читать нравоучения. Она словно принимала чужую прямолинейность как нечто вполне естественное.