Шабашник (СИ), стр. 6

На ней Сева стоял рядом со светловолосой женщиной с пышно взбитой, по моде конца 80-х, причёской. Между ними была девочка в курточке на вырост: одна рука целиком пряталась в рукаве, другой она держалась за два отцовских пальца. Девочка смотрела в сторону, Сева щурился, одна Светлана глядела в объектив. Никто не улыбался, хотя снимок, судя по нарядной рубашке и этой причёске, делали не случайно.

Я перевернул фотографию. «Папе от Насти», — было выведено с таким нажимом, что буквы продавили бумагу. Первую «п» девочка написала вверх ногами, потом исправила. Ниже взрослой рукой добавили: «5 лет».

Я опять посмотрел на её лицо. Не вспомнил ни голоса, ни имени сверх того, что только что прочёл. Весь день приходилось делать вид, будто я знаю этих людей, но с ребёнком как притворяться? Она ведь подойдёт, возьмёт меня за руку, что-нибудь спросит, а я даже не пойму, о чём речь. Меня злило, что я разглядываю её с таким же вниманием, как записи в трудовой: пытаюсь выяснить, с чем мне теперь предстоит иметь дело. Положить снимок обратно под бумаги не захотелось, и я прислонил его к банке с карандашами.

На дне папки лежали финансовые документы. Сначала — почтовые квитанции об уплате алиментов. Первые переводы — с промежутками около месяца, потом всё реже. Последняя из найденных квитанций была за девяносто пятый год. Может, следующие потерялись или он носил наличными? После рассказов Коляна и общения с двумя быками в это слабо верилось. К «бывшей» надо будет как-нибудь заглянуть, от нее можно узнать о Севе куда больше, чем от его приятеля за бутылкой.

Только, чую, идти к ней прямо сейчас с неуплатой алиментов за целый год, пожалуй, не стоит. Если я хоть что-то понимаю в жизни, это верный способ окончательно испортить отношения. Ну, или то, что от них осталось.

Перебрал оставшиеся листы. Неоплаченные счета за квартиру, какие-то старые справки, бумаги о приватизации. Последние прочёл внимательно: в договоре был указан один собственник, Огарев, и рядом лежало регистрационное удостоверение. Значит, квартира принадлежала Севе.

Ну, хоть одна хорошая новость! Платить за съёмное жилье не надо, ночевать есть где. Оглядев комнату с некоторой благодарностью к хозяину, я сложил договор вместе с паспортом.

Ни расписок, ни записей о займах в папке не оказалось. Сумму и условия придётся узнавать у Коляна. Я хотел знать, сколько Сева взял, что вернул и на каких условиях ему одолжили. Потом можно будет решать, что делать с долгом.

Что ж, теперь у меня были имя, профессия, бывшая жена с дочерью и собственная квартира в Твери. Но чем больше я узнавал, тем меньше мог представить самого Всеволода. Он явно умел работать руками, хранил детский снимок и при этом успел довести себя до тех людей, что сегодня стояли в прихожей. Что с ним случилось? И что случилось со мной, если я теперь сижу за его столом?

Где я? Настоящий я, Станислав Знаменский? Должно быть, после школы пропадаю в секции. А родители?

Они должны быть дома. Мать могла возиться на кухне, отец — смотреть телевизор или что-нибудь чинить. В девяносто шестом он ещё работал, но сейчас уже должен был быть дома. Мама всегда была домохозяйкой, ее я застану обязательно.

Живые родители! И я могу им позвонить! Уж чего-чего, а домашний московский номер я отлично помнил.

На всякий случай я придвинул квитанцию с тверским адресом и на обороте записал номер московского телефона Знаменских. Перепроверил цифры, хотя набирал его когда-то не глядя. В квартире телефона не было, зато у подъезда висел автомат: днём мы прошли мимо него с Коляном.

Так. и что сказать?

— Мам, это я, — произнёс я вполголоса и замолчал, услышав Севин прокуренный голос.

Нет, она не узнает. И сам я, молодой, сейчас мог быть где угодно — в институте, у приятелей, в соседней комнате. Пожалуй, надо по-другому: можно попросить позвать Станислава, представиться знакомым, или спросить отца, Константина Николаевича.

Ладно, что-нибудь придумаю. Пусть сначала снимут трубку.

Сунув в карман паспорт, бумажник и квитанцию с номером, я натянул куртку и вышел. Запер дверь, проверил ручку и поспешил вниз. На ступеньках закружилась голова, пришлось ухватиться за перила и переждать. Ещё не хватало разбить себе башку по дороге к телефону.

У автомата я прочёл потёртую инструкцию, подсвечивая огнем зажигалки. «Только городские звонки». Ну конечно, тут тебе не 2026 год, дозвониться до другого города еще надо умудриться.

Оглядев темный двор, подошёл к женщине, загонявшей домой мальчишку с велосипедом.

— Извините, вы не подскажете, где здесь по межгороду позвонить?

Та повернула ко мне круглое простодушное лицо.

— Это ты, Сева? Ты что, не узнал? Тридцать лет уж знакомы!

— В темноте не разглядел, — оправдался я. — Долго жить… будешь.

Тридцать лет? Значит, Всеволод, похоже, с детства жил в этой квартире. Здесь его весь двор знал, а я к соседке обращался как к прохожей.

— А тебе зачем звонить-то по межгороду в такое время? Темно уже.

— Ну, так… надо.

— На переговорный иди. Выйдешь на улицу, дойдёшь до остановки, а за ней направо.

— Сразу за остановкой?

— Да. Там вывеска, увидишь.

— Спасибо, а он ещё открыт?

— Он круглосуточный. — Она повернулась к мальчишке: — Ну, ты долго ещё будешь возиться? Заноси велосипед!

По темной и пустынной тверской улице я дошел до приземистого здания со старой, еще советской вывеской «Телефон. Телеграф. Телефакс»

В переговорном пункте горел резкий белый свет. Гудели ртутные лампы, за стеклом сидела женщина в очках на цепочке. Я попросил Москву.

— Тысяча восемьсот.

Положив перед ней две тысячные из бумажника, в обмен получил квитанцию об оплате.

— Вторая кабина. Код Москвы знаете?

Кивнув, я прошёл к дверце, живо представляя, как в нашей прихожей зазвонит телефон. Мать услышит с кухни, вытрет руки и подойдёт. Или снимет отец — он всегда говорил громко, будто собеседник сидел в дальней комнате и плохо его слышал. Позову-ка я все-таки Станислава. Расскажу некоторые подробности, известные только ему, и объясню, кто я.

Вот этот юный балбес обалдеет, узнав, что звонит сам себе из будущего!

Прикрыв дверцу, я снял трубку, начал крутить непривычный дисковый номеронабиратель. Восьмёрка, дождаться гудка, 095 — московский код. Потом домашний номер. Последние цифры я набирал медленно, сверяясь с бумажкой.

Пошёл вызов. Я прижал трубку к уху и слушал длинные гудки. Ну возьмите же. Кто-нибудь. Мать, отец, я сам — только бы услышать, что вы там, в нашей квартире!

На линии щёлкнуло, и мужской голос ответил:

— Алло?

Глава 3

— Здравствуйте. Елену Викторовну можно?

— Вы ошиблись, — ответил мужчина.

Я крепче прижал трубку к уху. Слышно было плохо, мембрана аппарата, видно, уже отслужила свое и слезно просилась на свалку. Но сквозь потрескивания в сети все же я смог различить, что голос незнакомый, не отца.

С одной стороны, это ещё ничего не значило. Мало ли кто мог оказаться у родителей вечером…

Но с другой стороны, взять трубку в чужой квартире? Да нет, это невозможно!

— А Константин Николаевич дома?

— Здесь таких нет. Какой номер вы набираете?

Я назвал номер, который помнил всю жизнь и мог назвать без запинки посреди ночи. Мужчина повторил его вслед за мной.

— Номер наш. А людей таких здесь нет.

— Они переехали?

— Кто переехал? Вы кого ищете?

Я назвал фамилию, потом улицу, дом и квартиру. Из трубки донёсся женский голос, что-то спросивший издалека.

— Да не знаю я, — ответил он ей и снова заговорил со мной: — Адрес правильный, но живём тут только мы.

— Давно?

— С восемьдесят второго года.

Я стоял в замешательстве, глядя в круглый номеронабиратель телефона. Точно знаю, в восемьдесят втором мы уже жили в этой квартире. Я хорошо помнил черно-белую семейную фотографию: папа забрал маму из роддома, они сфотографировались с цветами и со мною на руках перед подъездом.