Шабашник (СИ), стр. 18

— Ладно. После праздников. Только дружка своего не приводи. Не надо, чтобы и он пострадал.

Затем он кивнул Маге, и тот с грохотом захлопнул заднюю дверь. Женщина на балконе продолжила с любопытством на нас смотреть.

Мага сел за руль. Арсен обошёл машину, но перед тем, как открыть пассажирскую дверь, сказал:

— Я знаю, где тебя искать. Из Твери тебе с долгом всё равно никуда не деться.

Выезжая со двора, «семёрка» на прощание промчалась по луже. Нас обдало грязными брызгами с головы до ног. Я подождал, пока они свернут за дом. Темирбек поднял пакет — серый бумажный угол обёртки размок от брызг.

— Номер запомнил? — спросил я.

— Две последние цифры перепутать могу. Но первые помню.

До квартиры мы поднимались молча. Дома узбек по-хозяйски распаковал кастрюлю и проверил, не откололась ли эмаль по дороге. А я упал в свое кресло-кровать и задумался. Настроение после этой нечаянной встречи испортилось.

Эти гады меня так просто не оставят. Сто процентов, добром это не кончится. Надо как-то разруливать… Но как?

Москва. Остается небольшой шанс, что я найду там если не себя или своих родителей, то хотя бы знакомых. И это может многое изменить. Да что там, это может все изменить! Ведь мои знания о будущем — они бесценны. Надо только уметь ими распорядится.

К тому же, если я хочу заниматься ремонтами, надо прикупить инструмент. Мне нужна была болгарка: без неё подрезка плитки и металлических мелочей превращается в бесконечную возню. Нужен был нормальный уровень.

Перфоратор, по-хорошему, тоже нужен, но на него денег пока не хватало.

— Темир, я завтра в Москву поеду, — наконец, решил я. — За инструментом. Вернусь поздно.

— Поехать с тобой?

— Да нет, я сам. Оставайся, отдохнёшь.

Восточное лицо моего квартиранта осталось невозмутимым. Темирбек даже не спросил, почему за инструментом надо ехать в Москву. Я тоже промолчал о том, что помимо рынка мне нужно заглянуть ещё минимум в два места.

На следующий день я проснулся рано. Темирбек уже сидел на кухне с кружкой чая. Он спросил, брать ли вечером хлеб, и я оставил ему несколько купюр вместе с запасным ключом. После этого быстро собрался и вышел. Погода постепенно налаживалась, но с утра еще было холодно, воздух после недавнего дождя оставался сырым.

У вокзала торговали сигаретами поштучно и горячими пирожками из ящика, укрытого одеялом. Между киосками, прижав к груди сумку, спал мужчина в помятом пальто. Милиционер постучал ему по ботинку, дождался, пока тот откроет глаза, и, убедившись в том, что тот живой, пошёл дальше. У касс толкались люди с клетчатыми баулами.

На первую электричку в пять — двадцать пять я опоздал. Купил билет на шесть ноль пять туда и обратно. Пришедшая электричка поразила запушенным видом. Деревянные лавочки изрезаны и заляпаны жвачкой, тамбуры прокурены. Народу было много: видимо, в Москву ехали те, кто работает там на неделе.

Заняв место у окна, я задремал, стараясь не думать о том, как же, черт побери, хочется курить. На остановках начали подсаживаться челночницы с тележками, мужчины с инструментами — все ехали на заработки. Напротив устроился парень в рабочей робе. Он заснул почти мгновенно, уронив подбородок на грудь. За окном тянулись мокрые платформы, дачные заборы и чёрные полосы грядок.

Совсем другая жизнь, о существовании которой я давно забыл.

В Москве меня сразу оглушил шум вокзала. Вокруг пахло выпечкой, мокрой газетой и выхлопом, на столбах везде висели объявления о продаже квартир и услуг охраны. Между остановкой и метро все было заставлено палатками с батарейками, кассетами, дешёвыми часами. В Твери такой ряд ограничивался парой ларьков, здесь же за первым начинался второй и так до бесконечности.

Я прошёл мимо рекламного щита с улыбающимся мужчиной в костюме и надписью «надёжность», рекламировавшем какой-то банк. За ним строители заливали бетон для эстакады. Миксер стоял наполовину на тротуаре, прохожие тянулись вдоль ограждения по одной шатающейся под ногами доске. Через квартал поднимали кирпич на леса, а соседний старый дом закрывали огромной рекламой Кока-Колы. Москва вовсю строилась и обещала надёжность на каждом углу. Как давно это было…

И кругом предвыборная агитация. За Ельцина, разумеется. Плакатики «Выбирай сердцем» и картинки с ЕБНом, подпирающим задом толстенную сосну.

Озираясь по сторонам, я чуть не снёс плечом человека у витрины обменника и перестал вертеть головой.

К дому, где жили родители из моей прежней жизни, я добрался раньше полудня. Нужный подъезд находился на месте. На козырьке появилась вывеска мастерской по ремонту обуви, которую я не помнил, а в остальном двор казался до боли знакомым и родным: две тополиные тени на стене, перекошенная скамейка, дорожка через клумбу. У меня осталось ощущение, что вот сейчас из окна меня позовут вынести мусор. Я поднялся на этаж, постоял возле двери, которую раньше открывал своим ключом, и нажал на звонок.

Мне открыла женщина лет пятидесяти в фартуке. Я назвал фамилию родителей и спросил, жили ли они здесь раньше.

— С какой целью? — спросила она, придерживая дверь.

— Ищу родственников. Старый адрес вот остался.

Женщина оглянулась внутрь квартиры, словно хотела с кем-то посоветоваться, но в коридор никто не вышел.

— Не знаю. Мы здесь с восемьдесят второго. До нас другая семья была, мне фамилию не сказали. Обратитесь в паспортный стол.

Я уточнил месяц въезда. Она сказала, что месяц не помнит, но это точно была осень, и уже хотела закрыть дверь.

Я задумался, пытаясь вспомнить, что было осенью восемьдесят второго. По моим подсчётам, мы уже точно жили здесь. Тогда мне было три годика, такое яркое событие как переезд я бы запомнил.

— Может, соседи подскажут? — спросил я.

— Кто помнил, тех уже нет. Вон напротив тоже новые хозяева.

— Я понял, извините.

Она закрыла дверь перед моим носом. Не торопясь я спустился на пролёт и остановился у окна. Внизу стоял мальчик с мячом и спорил с приятелем, куда можно бить, чтобы не попасть в окна. Ступеньки были те же, но стены выкрашены в другой цвет. Нда…. Я ехал сюда с надеждой хотя бы увидеть мать. Она бы меня не узнала, зато я услышал бы её голос. Пока поднимался по лестнице, ещё верил, что это возможно. Теперь придётся искать другие следы. Можно было пойти в паспортный стол, но вряд ли бы мне показали чужие данные.

Выйдя во двор, я обошёл дом и проверил окна. В детстве мне казалось, что наше было третьим слева; сейчас в нём висели жалюзи. На первом этаже мастер в халате выносил сапоги из ремонтной мастерской. Я недолго постоял, посмотрел ещё раз на окно и пошёл к метро.

До своей школы я дошёл пешком. В открытом окне гремел звонок, из дверей выбежали несколько ребят. У дальней стены два мальчишки гоняли мяч, а мужчина в рабочей куртке сгребал прошлогодние листья в кучу возле забора. Я остановился у доски объявлений, где под стеклом висели расписание экзаменов и написанное от руки приглашение на школьный вечер.

Отсюда была видна лестница на второй этаж. По ней мы поднимались в кабинет химии, толкая друг друга портфелями. В окнах второго этажа отражалось небо, и заглянуть я туда не мог.

Мужчина донёс охапку листьев до кучи и заметил меня.

— Кого ищете?

— Учительницу. Валентину Сергеевну, она раньше историю вела. Не знаете, ещё работает?

Он поставил грабли к дереву.

— Валентину Сергеевну да, знаю. Сегодня с утра была, уже ушла. В другой день приходите, только обязательно скажите вахтёру, к кому вы.

— Я здесь учился. Хотел про наш выпуск спросить. Может, списки у неё остались.

— Тогда тем более с ней говорите. Я тут только за хозяйством смотрю.

— А телефон учебной части подскажете? Я из Твери приехал, ещё раз наугад ехать не хотелось бы.

— Это пожалуйста.

Он продиктовал мне номер и снова взял грабли. Я поблагодарил его и записал на обороте московского адреса телефон. Рядом приписал: «Узнать, когда будет Валентина Сергеевна». Сегодня ещё в планах было съездить за инструментом, а вечером вернуться в Тверь. Я прошёл вдоль забора до угла, откуда раньше бегал домой короткой дорогой, и повернул к метро.