Моя мерзкая фиалка (СИ), стр. 21

Глава 34

Крик донесся с улицы, но не из деревни — голос был молодой, испуганный, и принадлежал, судя по всему, пастушонку, гнавшему коз с дальнего выпаса. Стук в дверь был неистовым, отчаянным.

Вейард уже стоял у окна, прежде чем тот успел закричать во второй раз. Он видел. Видел то, что шло по грязной, раскисшей от дождя улице деревни.

Олень. Вернее, его жалкая пародия. Кость и кожа, обтянутые шкурой, с которой клочьями свисала гнилая плоть. Рога, когда-то величественные, теперь были покрыты склизким черным налетом и качались на гнилой основе, будто вот-вот отвалятся. Из пустых глазниц сочилась бурая жижа, оставляя за собой мерзкие дорожки на земле. А с его боков, с обнаженных ребер, капала та самая гниль — густая, зловонная, желто-зеленая. Каждая капля шипела, попадая на землю, оставляя маленькие дымящиеся язвины.

Деревня вымерла. Ни одной души на улице. Все попрятались по избам, затворив ставни. Только бледное, перекошенное от страха лицо пастушонка мелькало из-за угла ближайшего сарая.

— Маг! — завопило дитя еще раз. — Он к твоей башне идет!

Так и было. Гнилой олень, шатаясь, как пьяный, медленно, но неуклонно двигался по направлению к каменному сооружению на окраине. Его движения были неестественными, судорожными, будто невидимые нити дергали за разлагающиеся сухожилия.

Вейард почувствовал, как Алисия подошла к нему сзади, заглядывая через плечо. Услышал ее резкий вдох.

— Оно... как тот медведь, — прошептала она. Но в ее голосе уже не было паники от первого раза. Был холодный, аналитический ужас. — Только... свежее. И целенаправленное.

— Не свежее, — поправил он, не отрывая глаз от твари. — Заранее подготовленное. Медведь был случайностью, жертвой порчи. Этот... его прислали. Ведут.

Он уже видел тонкие, едва заметные в сером свете дня нити чужой магии, что тянулись от оленя в глубину леса. Кто-то управлял этой куклой из гнили. Испытывал его. Или ее.

— Что будем делать? — спросила Алисия. Ее пальцы сжали край его плаща.

Вейард обернулся, и в его глазах горел тот самый холодный, ядовитый огонь, который она видела, когда он говорил с деревенскими.

— Будем показывать им, что в мою башню с гнилыми игрушками не ходят, — сказал он. — Ты — остаешься здесь. У окна. Смотри. И учись. А я... — он потянулся к стойке, где висела не просто палка, а посох из черного дерева, инкрустированный тусклыми рунами. — Я пойду встречать гостя.

— Один? — в ее голосе прозвучала тревога. — Но ты же еще слабый после...

— Я достаточно силен, чтобы разобраться с падалью, — отрезал он, уже открывая дверь. Холодный, влажный воздух с запахом гнили ворвался внутрь. — И запомни: никогда не выходи навстречу такой нечисти без подготовки. Особенно если она капает.

Он вышел на крыльцо и захлопнул дверь за собой, оставив ее одну у окна с бешено колотящимся сердцем.

Олень, завидев его, замер. Пустые глазницы, казалось, уставились прямо на мага. Из его горла вырвался звук, похожий на скрип ржавых петель и бульканье гноя. Потом он низко опустил голову, нацеливая гнилые рога, и рванулся вперед.

Вейард не отступил ни на шаг. Он поднял посох, и руны на нем вспыхнули тусклым багровым светом. Он не стал читать долгих заклинаний. Он выдохнул одно слово на древнем языке магии. Короткое, хлесткое, полное силы и презрения. Слово, которое означало «исчезни», «рассыпься», «вернись в прах, из которого тебя выдрали».

Воздух перед ним содрогнулся. Невидимая волна ударила в оленя. Не огненная, не ледяная. Волна чистого, сконцентрированного отрицания. Отрицания самой его сущности, его права на существование в таком виде.

Тварь не взорвалась. Она... расслоилась. Как гнилой гриб под ботинком. Кости разъединились, плоть расползлась жидкой массой, шкура истлела в клочья за секунды. От огромного оленя осталась лишь вонючая, дымящаяся лужа на земле да несколько черных, обугленных костей. Нити чужой магии, тянувшиеся из леса, порвались с тихим, злобным щелчком, будто лопнули струны.

Тишина. Даже ветер затих.

Вейард стоял на крыльце, опустив посох. Дышал ровно, но Алисия, наблюдая из окна, видела, как он чуть покачнулся, опершись на посох. Цена. Даже за такое короткое, но мощное воздействие.

Он повернулся и вошел обратно. Лицо было бледнее обычного, но глаза горели.

— Видела? — спросил он, снимая плащ. — Иногда не нужно усложнять. Иногда нужно просто приказать миру исправить ошибку. А мир слушается.

— Ты... в порядке? — спросила она, подходя.

— В порядке, — он махнул рукой, но позволил ей взять плащ. — Просто... напоминание. Кто-то там, в лесу, решил поиграть. И игра становится серьезнее.

Он подошел к окну, глядя в сторону леса, откуда пришел олень.

— Имей в виду, фиалка. Это была не атака. Это было послание. «Я здесь. Я силен. И я не остановлюсь». — Он повернулся к ней, и в его взгляде не было страха. Было предвкушение. Жесткое, опасное. — Похоже, твоя учеба снова ускоряется. Нам нужно знать, с чем мы имеем дело. И у кого хватило наглости послать гнилой букет к моему порогу.

Он говорил это, а она смотрела на него — на этого уставшего, бледного, только что разложившего тварь на молекулы одним словом мага — и чувствовала не страх. Чувствовала гордость. И жгучую, острую потребность стать сильнее. Чтобы в следующий раз стоять на крыльце рядом с ним, а не прятаться за его спиной.

Глава 35

Всё произошло за мгновение. Дверь, после его возвращения, оставалась приоткрытой на палец.

— Маг! — её крик был не словом, а чистым инстинктом.

Вейард только начал разворачиваться, когда из щели в дверь, с тихим шелестом гнилых перьев, влетело это. Ворона. Вернее, её чёрный, гнилой каркас. Пустые глазницы, клюв, источающий бурую слизь, и перья, облепленные той же мерзкой, капающей гнилью. Она летела не просто в комнату. Она летела в него. Точным, выверенным, магически направленным броском, словно живая стрела, выпущенная из лука где-то в глубине леса.

Он увидел, как Алисия метнулась. Не в сторону. Не в укрытие. Она прыгнула к нему. Фиолетовые кудряшки мелькнули у него перед глазами, затем он почувствовал толчок — её тело, врезавшееся в него, отбрасывая его назад к стене. И тепло. И резкий запах её волос, её страха, её… защиты.

Он услышал глухой, противный звук удара о плоть. Не о камень, не о дерево. О её плечо, её спину, которую она подставила. И её стон. Короткий, сдавленный, полный боли, которую она попыталась загнать внутрь.

Ворона, ударившись, разлетелась на куски, как перезрелый плод. Клочья гнили и костей шлёпнулись на пол, продолжая дымиться. Но главный удар приняла она.

Вейард, прижатый её телом к стене, застыл. Его мир сузился до острия. До её фиолетовых волос у него под подбородком. До её рук, упёртых ладонями в его грудь, дрожащих от усилия и боли. До её спины, куда пришёлся удар.

Она выдохнула, и в выдохе снова проскользнул тот же стон.

Время, замершее на миг, рванулось вперёд. Он обхватил её за талию, резко отстранил от себя, чтобы увидеть. На её серой рабочей рубашке, на левой лопатке, расплывалось тёмное, мокрое пятно. От гнили. И от удара. Ткань уже начала тлеть по краям.

— Фиалка… — его голос прозвучал хрипло, чужим. В нём не было ни ярости, ни раздражения. Был леденящий, абсолютный ужас. Такой же, как когда она умирала от холода. Но теперь это был ужас от того, что её боль — из-за него.

Она стояла, сжав зубы, пытаясь не плакать от боли. Глаза её блестели от слёз, но она смотрела на него, проверяя.

— Ты… цел? — выдохнула она.

Эти два слова добили его. Она, с дырой в плече от гниющей твари, спрашивает, цел ли он.

— Я… — он не закончил. Вместо слов он резко, почти грубо, развернул её, рванул ворот рубашки в сторону. Кожа под тлеющей тканью была красной, воспалённой, с глубоким, уже синеющим синяком и ожогом от гнили. Но, кажется, не разорвана. Кости целы.