Моя мерзкая фиалка (СИ), стр. 2

Вот и началось, — подумал он с горьким предвкушением. Конец тишине. Конец скуке. Начало войны.

Глава 2

Он не взял пергамент. Пусть висит в воздухе между ними, этот дурацкий символ власти, до которой тут, в лесу, как до луны.

— Бумага-то, может, и настоящая, — проговорил он, переведя взгляд с конверта на ее лицо. Ему понравилось, как ветер тут же принялся трепать ее непослушные фиалковые пряди, выбившиеся из пучка. Хорошо. Пусть мерзнет. — Но она не дает тебе права требовать пустить тебя в мою башню. В мой дом.

Он сделал маленькую паузу, давая словам вмерзнуть в нее, как иголки февральского дождя.

— И я, знаешь ли, сомневаюсь, что ты можешь предложить мне что-то в обмен на кров, еду и мое испорченное настроение. Золото даже не предлагай. Оно мне не надо. — Он окинул ее медленным, оценивающим взглядом, с ног до головы, намеренно задерживаясь на очевидных местах. Взгляд был не похотливый, а скорее... скучающе-аналитический. — Тело? Ну, так себе товар. Да еще и с таким диким цветом волос. Скажи честно, алхимический котел взорвался или это осознанный протест против хорошего вкуса?

Ее усмешка не пропала, лишь стала чуть более острой. Но он поймал мгновенное сужение зрачков. Задел. Отлично.

— Так что вот мой совет, практикантка Стормвелл, — он произнес это слово так, будто это было ругательство. — Сваливай. Можешь спать где хочешь. В сарае у трактирщика, если он не побоится гнева своего стада. Или в лесу. Много романтики, свежий воздух.

Он сделал шаг назад, готовясь захлопнуть дверь, но добавил на прощание, с ледяной, почти дружеской заботой:

— И учти. Если к утру я найду твой сожранный труп где-нибудь на опушке, я буду делать вид, что никакой практикант сюда не приезжал. И знать не знаю никаких фиолетовых девиц. Лес, понимаешь ли, ненасытный. И бумажки не читает.

Дверь захлопнулась с глухим, окончательным стуком. Он прислонился к теплому с внутренней стороны дубу, прислушиваясь.

Тишина. Ни возмущенного крика, ни стука в дверь. Лишь завывание ветра.

«Упрямая», — мелькнуло у него в голове с раздражением. Большинство бы уже заныли или затопали ногами.

Через минуту он все же не выдержал, подошел к узкой бойнице рядом с дверью, прикрытой снаружи резным камнем. Еле заметная щель позволяла видеть, не будучи увиденным.

Она стояла там же. Не двигалась. Конверт она сунула за пояс. Руки в тонких черных перчатках были уперты в бока. Голова слегка наклонена. Он видел ее профиль: прямой нос, подбородок, выставленный вперед с дурацким упрямством. Она смотрела не на дверь, а в сторону, на покосившийся сарайчик, что стоял в двадцати шагах от башни. Бывшая конюшня, давным-давно. Теперь там хранился хлам, который даже деревня не хотела забирать. Крыша протекала, стены косились.

«Ну, давай, — с каким-то злорадным ожиданием думал он. — Беги в деревню просить пощады. Посмотрим, как тебя примут».

Но Алисия Стормвелл не пошла в деревню. Она резко выдохнула, и из ее рта вырвалось белое облачко пара, похожее на дымок от вздоха дракона. Затем она решительно направилась к сараю.

«Не может быть», — прошептал Вейард про себя, наблюдая, как она пинает дряхлую дверь. Дверь, прогнившая насквозь, с треском поддалась.

Он простоял у бойницы еще десять минут. Из сарая доносились звуки: шуршание, скрежет, грохот падающего чего-то деревянного. Потом наступила тишина, а затем... замерцал свет. Не желтый, неровный свет факела или свечи. А ровное, холодноватое, голубоватое сияние.

Магический свет. Кристалл или шар. Дешевый городской ширпотреб, но все же.

Он отодвинулся от стены, чувствуя, как раздражение в нем закипает с новой силой. Она не ушла. Она засела в его развалюхе. Как паршивый еж в стогу. Теперь у него под боком будет маячить это фиолетовое, наглое, светящееся недоразумение.

Он грузно опустился на стул у очага. Пламя отражалось в его глазах, но не грело изнутри. Он думал о том, что завтра. Завтра деревня узнает. И мужики, которые ненавидели его, теперь получат новый объект для ненависти — чужую, городскую, да еще и магичку. И им будет плевать, что она тут «по бумажке». Они увидят в ней его сообщницу, его подручную. Или, что еще хуже, решат, что она его слабость. Точка, куда можно ударить.

А женщины... они увидят в ней конкурентку. Молодую, дерзкую, с магией. Они не станут ей помогать. Они будут злорадствовать, когда она споткнется.

Он налил себе той самой едкой настойки, что принесла Мирель, и выпил залпом. Жидкость обожгла горло, но ясности не принесла.

«Прислали проблему. Яркую, фиолетовую, пахнущую городской пылью и высокомерием проблему».

За окном голубоватый свет в сарае все не гас. Как маяк глупости.

Вейард понял, что тишина его башни, та самая, тягучая, знакомая, полная лишь шорохов пламени и скрипа камня, — эта тишина только что кончилась. И кончилась она не с воем лесной твари, а с тихим, упрямым шуршанием фиалковых волос по гнилой соломе в двадцати шагах от его порога.

Он потушил свечу и лег в холодную, широкую постель. Шкура медведя пахла пылью и одиночеством. Последним одиночеством.

«Выживешь до утра, фиалка, — подумал он, глядя в темноту потолка, где плелась паутина из теней. — А там посмотрим. Может, и вправду лес сожрет. Избавит от хлопот».

Но почему-то эта мысль не принесла ему привычного облегчения. Лишь острое, колючее предчувствие, что сожрать ее лесу он уже не даст. Потому что это была бы слишком легкая смерть. И слишком большая победа для всех тех, кто ее сюда послал.

Его война только что обрела нового солдата. Нежеланного, раздражающего, но теперь уже своего. И Вейард всегда ненавидел, когда трогали то, что он, даже против воли, начал считать своим.

Глава 3

Утро в Глухомани было не светом, а разведением серых тонов. Туман, густой, как похлебка, лип к земле и стенам башни. Солнца не было видно, лишь где-то наверху мутное просветление. Вейард вышел, чтобы проверить ловушки на границе с лесом, и сам не понял, что ноги понесли его к сараю.

Мерзлая дверь поддалась с ледяным скрежетом. Внутри было, пожалуй, холоднее, чем снаружи. Воздух стоял мертвый, сырой, пахнущий гнилым сеном и плесенью. Из его рта вырвалось облачко пара. Он замер, вглядываясь в полумрак.

В углу, на голых досках, сваленных в подобие настила, лежал комок, замотанный в черный дорожный плащ. Комок мелко и часто дрожал. Рядом на ящике тускло, как гнилушка, светился её магический шар. Он давал жалкий синеватый отсвет, но тепла от него не исходило ни капли. Безделушка с городской барахолки, хороша для чтения в постели, но не для выживания в промерзлой развалюхе.

— Черт возьми, совсем спятила? — пронеслось у него в голове с яростным недоумением. — Почему к людям не ушла? В таверну, в хлев, к черту на кулички!

Комок пошевелился. Раздалось глухое, жалобное: «Апчхи!». Плащ сполз, открыв бледное, почти синеватое от холода лицо. Фиолетовые волосы слиплись, ресницы покрылись инеем. Она смотрела на него широко раскрытыми, невидящими от стужи глазами. Зубы выбивали дробь.

— Н-н-не п-пустили... — выдохнула она, и слова висели в воздухе ледяными кристалликами. — К т-тебе в-выг-гнали...

Ее трясло так, что, казалось, вот-вот рассыпятся кости. Вейард почувствовал, как внутри него что-то надрывается — не жалость, нет. Скорее бешенство. Бешенство на ее глупость, на деревенских ублюдков, на всю эту ситуацию.

— Значит, в дверь мою надо было ломиться и орать, хоть матом! — прорычал он, шагая внутрь. Холод сарая обжег его легкие. — Или в их дома! И карами магическими угрожать! Тут народ дикий, но пугливый, как зайцы!

Он стоял над ней, огромный и разгневанный в полумраке.

— Хотя могли на вилы поднять и на костер, — продолжил он, но уже без прежней ярости, сквозь зубы. — Но, черт возьми, на костре хоть тепло! Чтобы тебя леший драл в аду, а не замерзала тут, как последняя дурочка!