Он убивал только счастливых, стр. 1
Annotation
В Вене начинают происходить загадочные убийства. Жертв объединяет одно странное обстоятельство: незадолго до смерти каждый из них пережил самый счастливый момент своей жизни.
Кто-то наконец обрёл любовь. Кто-то получил долгожданное прощение. Кто-то поверил, что впереди его ждёт новая жизнь.
А потом пришёл убийца.
Криминальный психолог Леонард Вайс уверен: преступник ненавидит чужое счастье. Но чем глубже он погружается в расследование, тем больше понимает — все дороги ведут к трагедии, случившейся семнадцать лет назад.
К трагедии, о которой слишком многие предпочли забыть.
Теперь прошлое возвращается за каждым, кто однажды промолчал. И Леонард ещё не знает, что самое страшное открытие ждёт его не в материалах дела, а в собственной памяти.
Он убивал только счастливых. Но никто не понимал, за что.
Ани Еганян
Пролог. Дверь
Глава 1. Улыбка на снимке
Глава 2. День после праздника
Глава 3. Шесть пропущенных звонков
Глава 4. Вторая жизнь Ханны
Глава 5. Профессиональный портрет
Глава 6. Дом, который закрыли
Глава 7. Человек с реставрационной мастерской
Конец ознакомительного фрагмента.
Ани Еганян
Он убивал только счастливых
ОН УБИВАЛ
ТОЛЬКО СЧАСТЛИВЫХ
Ани Еганян
Психологический криминальный триллер
Пролог. Дверь
Вечером девятнадцатого ноября 2010 года Томас Новак впервые услышал, как дверь плачет.
Не скрипит. Не хлопает от сквозняка. Именно плачет: длинный металлический звук тянулся от самой ручки до нижней петли, будто кто-то с другой стороны пытался остановить то, что уже началось.
Ему было двенадцать. Позже взрослые будут повторять это число, как диагноз. Двенадцать: возраст, в котором можно перепутать голос и шаги, страх и правду, сон и дым. Томасу хотелось бы, чтобы они оказались правы. Тогда и всё остальное можно было бы назвать дурным сном.
Пахло жжёным маслом. Внизу кто-то кричал, наверху играла музыка. В «Розенхофе» всегда говорили, что музыка помогает детям не бояться темноты. В тот вечер она мешала взрослым слышать крик.
— Лена! — позвал он.
Сестра отозвалась сразу, совсем близко:
— Я здесь. Не уходи.
Между ними была дверь со стеклянным квадратом, мутным от копоти. Томас видел в нём слабое оранжевое сияние и тень маленькой ладони. Дверь должна была открываться наружу. Он нажал на ручку, потом дёрнул изо всех сил. Ничего.
Из коридора донёсся чужой голос. Взрослый, раздражённый:
— Кто здесь? Почему вы ещё не вышли?
Томас обернулся. Мужчина в тёмном пиджаке спешил к лестнице. На манжете рубашки блестело что-то маленькое серебряное. Томас не разглядел рисунок. Только блеск — короткую вспышку света в сером воздухе.
— Откройте! — закричал он. — Там моя сестра!
Мужчина остановился. Посмотрел на дверь и не сразу на мальчика. Именно это Томас запомнил лучше всего: незнакомец уже знал, какую дверь ему показывают.
Мужчина показался Томасу знакомым, хотя в этом дыму все лица имели одну и ту же странную неподвижность. Он видел его днём, когда в столовую привезли серебряные приборы и цветы. Мужчина присел перед младшими ребятами и сказал, что сегодня взрослые будут принимать важных гостей, а им лучше не шуметь. Лена спросила, можно ли посмотреть на скрипачку, которая репетировала в большом зале. Мужчина улыбнулся, но посмотрел не на неё, а на воспитательницу. «Сегодня у нас особые правила», — сказал он.
Особых правил в центре всегда было слишком много. Нельзя бегать по лестнице. Нельзя трогать ножницы без спроса. Нельзя входить в комнату, если на двери висит красная карточка. Томас соблюдал их, когда это было легко, и нарушал, когда никто не видел. Но запертый проход был другим: от него не требовалось послушания. Он не давал выбора.
Он вспомнил, как прошлым летом отец научил его открывать заедающий шкаф. Якуб не любил ломать вещи и всегда повторял: прежде чем тянуть, посмотри, что удерживает. Томас попробовал и сейчас — ощупал край, поискал скрытую защёлку. Пальцы скользили по нагретому металлу. За дверью Лена кашляла. «Считай до десяти», — сказал он ей, чтобы она меньше боялась. Девочка послушно произнесла «один», потом «два». До десяти они не дошли.
Когда взрослый отступил в тень, Томас успел подумать, что он идёт за ключом. Эта мысль подарила ему несколько бесценных секунд надежды. Потом стало понятно, что человек уходит не за ключом, а от двери. Уже тогда мальчик увидел разницу между тем, кто не знает, как помочь, и тем, кто знает, но не хочет задерживаться.
— Спускайся, — сказал он. — Сейчас придут пожарные.
— Там Лена!
— Я слышал.
Он положил руку Томасу на плечо. Рука была влажная и пахла незнакомым сладковатым ароматом. Томас вырвался. Мужчина наклонился к ручке, сделал что-то у дверной коробки, заслонив мальчику обзор, и отступил.
— Не трогай, — произнёс он теперь тихо. — Ты не понимаешь, что делаешь.
И ушёл.
Томас снова толкнул дверь. Сестра больше не отвечала, но он слышал её дыхание. Или это было уже дыхание дома, наполненного дымом.
Позже его найдут на лестнице с ожогом на запястье. Позже пожарный спросит, сколько людей оставалось в коридоре. Позже следователь покажет фотографии, на которых многие взрослые улыбались, поднимая бокалы в честь новой благотворительной программы.
Ещё позже человек в светлом кабинете будет осторожно задавать вопросы. Он принесёт Томасу воду, назовёт его храбрым мальчиком и предложит вспомнить всё сначала. При третьем повторении мальчик устанет и скажет, что, наверное, не уверен насчёт серебряной вещи на манжете.
Человек кивнёт, словно наконец услышал нужный ответ.
На протяжении шестнадцати лет Томас будет пытаться вспомнить не лицо мужчины, а другое: в какой именно момент взрослые решили, что он врёт.
Ответ обнаружится совсем не там, где он привык искать. В тот вечер на втором этаже никто не говорил: «Пусть дети умрут». Никто не ждал пожара. Люди обсуждали вино, премии, пожертвования, фотографии для газет.
Один человек просто распорядился запереть дверь.
И потом оказалось легче объяснить пять смертей чужой ошибкой, чем одну собственную команду.
Глава 1. Улыбка на снимке
Филипп Крамер не помнил, когда в последний раз так долго выбирал рубашку.
Он примерил белую, потом голубую, затем опять белую. Обе выглядели на нём одинаково — как чужая попытка придать важность обыденному вечеру. На кровати лежал телефон. Экран погасал каждые несколько минут, и он включал его снова, чтобы убедиться: сообщение не исчезло.
«В семь. Только не опаздывай». Это написала Эмма.
Семь лет она не называла его папой. Сперва были короткие поздравления с праздниками, потом официальные ответы на письма, затем тишина. Он всё это время находил её адреса, узнавал новости через общих знакомых и ни разу не решился постучать к ней без приглашения. В этом проявлялась его осторожность. Эмма назвала бы это трусостью.
Кафе находилось за углом от музея, в который они однажды ходили вместе, когда ей было одиннадцать. Она выбрала столик не у окна, а в глубине зала. Увидев его, не встала.
— Привет, — сказал Филипп.
— Привет.
— Ты почти не изменилась.
Она посмотрела на него так, что он сразу понял нелепость фразы.
— Ты не видел меня семь лет.
Он сел и долго расправлял салфетку. Официант принёс воду. На соседнем столе спорили о том, какой поезд быстрее идёт до Зальцбурга. Странно было слышать настолько обычные разговоры, когда собственная жизнь казалась тонкой стенкой между двумя комнатами.
— Я хотел извиниться, — начал он.