"Фантастика 2026-34". Компиляция. Книги 1-22 (СИ), стр. 1562

Кабинет Эдина Драговича сохранил остатки советского номенклатурного шика: массивные книжные шкафы с ободранными корешками собраний сочинений, широкий письменный стол из мореного дуба и потемневший паркет, исчерченный глубокими бороздами от ножек тяжелого стального сейфа. Сам Могильщик сидел в глубоком кожаном кресле, склонившись над бухгалтерской книгой. Обожженная половина лица боснийца в тусклом свете настольной лампы казалась застывшей маской из темного воска, а единственный зрячий глаз слезился от едкого табачного дыма самокрутки, тлевшей в медной пепельнице из снарядного донца.

— Живой, француз, — не поднимая головы, проскрипел Драгович. — А Радован на шлюзе божился, что вас там размазало по насыпи вместе с профессорским барахлом. Говорил, железо снаружи гудело так, будто сам дьявол в рельс колотил.

— Радован слишком много болтает для человека, которому доверили пулемет, — ровно ответил Дюбуа, подходя к столу и сбрасывая на свободный стул свой тощий планшет. — Мы успели. Кейс сдали академику из рук в руки, его очкарики уже второй час над этими бумагами сопли пускают от счастья.

Пьер достал из кармана плотный пластиковый конверт, скрепленный сургучной печатью экспедиции, и положил его поверх ведомости:

— Здесь закрытый акт приемки с подписью Сахарова и банковские векселя киевского филиала. Десять процентов комендатуре, как положено по уставу Синдиката. Пересчитывать будешь?

Драгович наконец отложил ручку, сдвинул на лоб очки в проволочной оправе и смерил гостя долгим, цепким взглядом. Рука боснийца с узловатыми, изуродованными шрамами пальцами даже не коснулась конверта с деньгами. Вместо этого ветеран медленно поднялся из кресла, подошел к входной двери, провернул тяжелый кованый засов до упора и опустил навесную щеколду.

Щелчок металла в тишине кабинета прозвучал сухо и веско.

— Деньги твои никуда не убегут, сержант, — глухо произнес Могильщик, возвращаясь к столу. — С Сахаровым мы по радио уже всё закрыли. Старик готов тебе памятник отлить из чистого свинца у своего шлюза. Сядь. В ногах правды нет, особенно после такого забега.

Пьер чуть прищурился, но спорить не стал. Он опустился на скрипнувший стул напротив коменданта, расстегнул верхние пуговицы куртки и положил руки на стол. Бывалый наемник нутром чуял, когда разговор выходил за рамки рутинных отчетов: такие засовы на дверях закрывали только тогда, когда в воздухе начинало пахнуть очень большими деньгами и чужой, дурной кровью.

Драгович полез в нижний ящик стола и с глухим стуком выставил на зеленое сукно граненый графин из толстого стекла. Внутри плескалась прозрачная, чуть желтоватая жидкость, пахнущая подвяленным черносливом, медом и сырым погребом. Рядом легли две тяжелые стопки с толстым дном.

— Сливовица с моей родины, — пояснил босниец, щедро плеснув ракии до самых краев. — Пятьдесят два градуса чистого солнца, никакого сивушного яда. Пей. Тебе надо смыть этот янтарский морок из глотки, потому что дальше слушать придется на трезвую, но крепкую голову.

Они молча опрокинули стопки. Напиток прокатился по горлу густым, обжигающим теплом, вышибая слезу и оставляя на языке долгое, терпкое послевкусие сухофруктов. Шрам выдохнул сквозь зубы, даже не поморщившись: балканский самогон лег на старые дрожжи мягко, окончательно расправляя затекшие плечи.

Комендант вытер усы тыльной стороной ладони, снова полез в стол и на этот раз извлек на свет тонкую картонную папку без номеров и штампов, перехваченную бечевой с красной сургучной блямбой.

Папка легла между ними. На выцветшем сером картоне углем было начертано единственное слово: «Рыжий».

— У нас появился клиент, Пьер, — начал Драгович, понизив голос до глухого, вибрирующего шепота. — Очень жирный, очень скрытный и абсолютно безумный в своих желаниях. Человек с Большой земли. Из тех, кто покупает министров десятками, держит личные яхты в Монако и коллекционирует вещи, за которые международный трибунал вешает без суда. Связь держали через трех посредников в Вене и Женеве. Предоплата уже легла на номерной счет в Цюрихе. Сумма… скажем так, на эти деньги можно вооружить батальон легкой пехоты и кормить его три года.

— Коллекционеры редко платят за то, что лежит на поверхности, — заметил Шрам, закуривая крепкую армейскую сигарету и пуская струйку сизого дыма в сторону темного угла. — Чего ему надо? Очередное яйцо фаберже из берилла или рог чернобыльского кабана в золотой оправе?

— Ему нужно железо, — отрезал Могильщик. — Но не то, что штампуют на советских заводах. Клиент помешан на кустарном электромагнитном оружии. Конкретно — на первой рабочей гаусс-винтовке, которую собрали на коленке внутри Периметра еще до того, как военные привезли сюда свое знаменитое «Изделие шестьдесят два».

Дюбуа замер с зажигалкой в руке. Рубец на щеке наемника чуть побелел.

— Гаусс ручной работы? — француз недоверчиво хмыкнул. — Эдин, ты перегрелся под Выбросом. Такую дуру в гараже не спаяешь. Там нужны конденсаторы сверхвысокой емкости, сверхпроводники и стабилизаторы поля, которые и на Большой земле делают на трех секретных заводах. Кто мог собрать подобное здесь, на помойке?

— Ее собрали не на помойке, ее собрали фанатики, — Драгович придвинул папку ближе к наемнику и постучал по сургучу узловатым пальцем. — Слыхал про секту «Грех»?

В кабинете повисла тяжелая, липкая тишина.

Даже видавший виды Шрам нахмурился, невольно вспоминая полубезумные слухи, ходившие среди бывалых сталкеров на дальних стоянках. О сектантах «Греха» в Зоне говорили шепотом, сплевывая через левое плечо. Это были не бандиты, с которыми всегда можно было договориться за долю малую, и даже не фанатики «Монолита», у которых оставалась хотя бы военная дисциплина. В «Грех» сбивалось самое темное, отбракованное отребье человеческой породы — сталкеры, чьи мозги выжгло пси-излучением до полного распада личности, садисты, религиозные психопаты и мутанты на ранней стадии вырождения. Они зашивали себе рты проволокой, выкалывали глаза во славу аномалий, приносили пленных в жертву у «воронок» и верили, что Зона — это чистилище, посланное на землю для истребления грешного человечества.

— Слыхал, — глухо отозвался Пьер. — Говорят, они сидят в штольнях старых железорудных шахт в глубине Рыжего леса. Туда даже монолитовцы стараются не соваться без тяжелой бронетехники.

— Вот именно там они и сидят, — кивнул комендант. — А командует этой стаей упырей некто Чернобог. Кем он был раньше — пес его знает. Одни говорят, что он бывший инженер с ЧАЭС, другие — что сбежавший из дурдома физик-ядерщик. Но голова у него варит так, как ни у одного профессора на Янтаре. Чернобог перестроил лабораторный прототип рельсотрона, запитал его от живых гравитационных артефактов и обмотал всю эту конструкцию своими чертовыми рунами и костяными оберегами. По слухам, эта его самопальная пушка шьет полуметровый броневой лист на полукилометре и выжигает органику в пепел одним импульсом.

— И наш богатый чудак хочет повесить эту корягу у себя над камином? — усмехнулся Шрам, стряхивая пепел в гильзу.

— Он хочет ее изучить, разобрать до винтика и запатентовать принцип холодного разгона снаряда, — Драгович подался вперед, заглядывая французу прямо в глаза. — Клиенту плевать на руны и кости. Ему нужна сама винтовка. В рабочем состоянии или хотя бы с уцелевшим казенником и накопителем. За доставку ствола в Мёртвый город он готов выложить полмиллиона евро. Чистыми. На предъявителя в любом банке Европы.

Цифра повисла в прокуренном воздухе кабинета тяжелым свинцовым слитком.

Полмиллиона. Для Зоны, где человеческая жизнь стоила три пачки патронов и банку тушенки, это была не просто огромная сумма — это была цена свободы.

— Твоя доля, сержант, если пойдешь со своей группой — двести пятьдесят тысяч, — не моргая, произнес Могильщик. — Четверть миллиона на карман. Синдикат заберет свою треть за коридоры и прикрытие, остальное раскидаешь на своих парней. На эти деньги ты сможешь бросить к чертовой матери эти радиоактивные канавы, уехать куда-нибудь в Нормандию или Прованс, купить себе старый виноградник с видом на море и до конца дней пить нормальное вино из хрусталя, а не спирт с Сахаровым из мензурки.