"Фантастика 2026-34". Компиляция. Книги 1-22 (СИ), стр. 1543

— Не частите, патроны берегите! — пробасил подоспевший Драгович, на ходу пристраивая на бруствер автоматический карабин. — В корпус не бить, они боли не чувствуют, только свинец зря переведете! Работаем исключительно по тыквам! На первый-второй рассчитайсь, погнали!

Бой превратился в циничный, методичный отстрел мишеней в тире.

Ван Дейк уложил ствол пулемета на мешок с песком и открыл огонь короткими, размеренными отсечками по три патрона: тук-тук-тук. Тяжелые пули калибра 7,62 с хирургической точностью находили головы наступающих. Черепа ходячих мертвецов лопались, словно перезрелые тыквы, тела кулями валились в чавкающую жижу, но задние ряды продолжали упрямо переступать через трупы своих товарищей, даже не пытаясь укрыться от огня.

Шрам не спешил. Он спокойно пристроил тяжелое полимерное цевье «коряка» на край амбразуры, поймал в перекрестие оптического прицела рослого зомби в полуистлевшем армейском бронежилете, шедшего впереди всех, и плавно выбрал спуск.

Тхлеп.

Винтовка сухо толкнула наемника в плечо. Голова ведущего монстра мотнулась назад, и тело рухнуло на мерзлую кочку, раскинув руки. Француз плавно отвел затвор, выбросил гильзу и тут же перевел марку на следующую цель — сталкера в рваном оранжевом научном комбинезоне.

Тхлеп.

Еще один мертвец осел в грязь.

Рядом ухал гранатомет Докера: англичанин навесом закидывал осколочные гранаты в самую гущу наступающих, поднимая к черному небу фонтаны ядовитой болотной жижи и разорванных ошметков истлевшей экипировки.

— Эй, Питер! — орал сквозь грохот пальбы Смитти, выбивая гильзу из патронника. — Ставлю полтинник, что вон тот хромой в тельняшке дойдет до колючки раньше, чем ты ему колено снесешь!

— Гони полтинник, щегол! — прогудел голландец и короткой очередью аккуратно срезал хромому обе ноги ниже колен. Зомби повалился на брюхо, но продолжал упорно скрести мерзлую землю скрюченными пальцами, пока пуля Дюбуа не поставила жирную точку в его бессмысленном движении.

Наемники гоготали, отпускали сальные шуточки, курили прямо на стрелковой позиции и методично зачищали предполье. В этом не было ни ненависти, ни страха — лишь привычная, рутинная работа мусорщиков Зоны, очищающих подступы к своему дому от опасного биоматериала.

Через двадцать минут непрерывной пальбы всё было кончено.

Над болотом повисла плотная, белесая пороховая гарь, смешавшаяся с утренним туманом. Вся низина перед стеной была усеяна десятками неподвижных тел, наполовину ушедших в чавкающий ил. Ни один зомби не дошел до проволочного заграждения даже на тридцать шагов.

— Чисто, — бросил Шрам, опуская горячий ствол карабина и щелкая защелкой предохранителя.

— Отбой тревоги! — гаркнул комендант вниз, поворачиваясь к бойцам. — Утром пошлите шестерок с канистрами солярки, пусть обломки сожгут, чтоб вонь на всю базу не стояла. А вы, орлы — марш досыпать. Шоу окончено.

Ветераны, переговариваясь и хлопая друг друга по закопченным плечам, потянулись обратно в тепло казармы. Пьер остался на помосте еще на пару минут, глядя, как над горизонтом медленно занимается тусклый, холодный рассвет. В воздухе пахло серой, горелым мясом и сырой землей. Ночь подошла к концу, контракт был закрыт, а впереди наемника ждали тишина, чистый чердак и заслуженный отдых.

Сырой пороховой туман над западными болотами оседал неохотно, цепляясь рваными серыми клочьями за торчащие из трясины остовы колючей проволоки и ржавые фермы дренажных шлюзов. В воздухе стояла густая, въедливая гарь от сожженного бездымного пороха, горелого синтетического волокна и той тошнотворной болотной серы, которую подняли со дна янтарьских топей разрывы фугасных гранат Докера. Наемники внизу, громко перекликаясь и не скупясь на забористую балканскую брань, уже спускались с помостов обратно в тепло казармы — допивать трофейный ром и делить оставшееся на сковороде сало.

Пьеру шумная казарма была сейчас не нужна. После того как горячий матчевый ствол карабина отправляет в темноту полтора десятка пуль подряд, в ушах всегда повисает тонкий, зудящий звон, от которого не спасают никакие беруши, а голова требует глухой, морозной тишины.

Француз привычно обогнул здание комендатуры по заросшему бурьяном двору, поднялся по обледеневшим железным скобам пожарной лестницы и выбрался на плоскую крышу узла связи.

Здесь, на высоте четырех этажей, холодный ночной ветер гулял свободно, выдувая из пор одежды казарменный чад и запах недавней бойни. Чернобыльское небо к пяти часам утра полностью очистилось от туч, распахнувшись над Мёртвым городом колоссальным куполом глубокого антрацитового цвета. Посреди этой ледяной бездны висела огромная, ущербная луна — неестественно бледная, похожая на обточенный водой речной голыш, заливавший заброшенные крыши резким, мертвенно-фосфорным светом. В этом холодном сиянии даже ржавые вентиляционные короба и антенные мачты казались какими-то античными монументами, поставленными в честь давно вымершего человеческого племени.

Дюбуа сбросил с плеча тяжелый «Маузер», положил его поперек коленей и привалился спиной к теплому кирпичному боку вентиляционной шахты, откуда еще тянуло слабым дыханием внутридомового тепла.

Пальцы в тонких стрелковых перчатках привычно нащупали в нагрудном кармане флягу с остатками бурбона. Наемник сделал скупой, экономный глоток, задержал обжигающую жидкость во рту, чувствуя на нёбе привкус дубовой бочки и жженого сахара, и шумно выдохнул пар в морозный воздух. Мысли текли медленно, тяжело, как остывающее машинное масло.

Вся эта суета вокруг Свалки, жадность криминальных авторитетов, дешевая гордость покойного Чекана и деревянная покорность зомбированных бродяг казались отсюда, с высоты мертвого узла связи, мелкой возней жуков в гнилом пне. Люди за периметром тратили жизни на споры о границах, святых писаниях и партийных манифестах, подписывали мирные договоры только для того, чтобы нарушить их через неделю, и тысячами гнили в окопах ради чужих банковских счетов.

Шрам никогда не строил иллюзий по поводу своего ремесла. Он продавал свое умение стрелять, резать и оставаться целым за тяжелую монету, не прикрываясь знаменами и красивыми речами. Но именно здесь, среди радиоактивных болот и полуразрушенных советских фасадов, эта дикая жизнь казалась ему куда честнее парижских бульваров. В Зоне не существовало адвокатов, лицемерия и фальшивых улыбок сытых буржуа: совершил ошибку — ложись в глину, просчитал шаги наперед — получай пачку купюр и еще один день чистого дыхания. Это была свобода хищника, страшная и холодная, но купленная собственной кровью и не зависящая ни от чьей милости.

Внезапный шорох со стороны слухового окна вентиляционной камеры прервал неспешные размышления.

Звук был тихим, осторожным, но нечеловеческим. Когти мягко скребли по оцинкованному железу отлива, а следом послышалось тяжелое, размеренное сопение живого существа, выбиравшегося из черного проема шахты на гравийную насыпь крыши.

Рука Дюбуа скользнула к поясу машинально, без лишних мыслей: ладонь легла на рукоять пистолета-пулемета, палец нащупал рычажок предохранителя. В Зоне на звук первыми стреляют даже по тени, если хотят дожить до первой седины.

Однако наемник не стал взводить затвор.

В серебристую полосу лунного света из темной пасти короба неторопливо, с царственной вальяжностью вытекла фигура.

Это был кот.

Но кот таких чудовищных габаритов, каких Пьер не встречал даже в предгорьях Кавказа. Мутант размером не уступал матерой рыси или крупному мейн-куну, легко потянув бы килограммов на пятнадцать чистых мускулов. Густая, пепельно-серая шерсть зверя стояла плотным войлоком, защищая от мороза, а мощные лапы с широкими, круглыми подушками ступали по мерзлому гравию совершенно бесшумно. Широкую, лобастую морду бродяги пересекали старые, давно затянувшиеся шрамы от когтей слепых псов, левое ухо было наполовину оторвано в каких-то забытых схватках, но янтарные, круглые глаза светились в полутьме спокойным, сытым и поразительно осмысленным блеском.