"Фантастика 2026-34". Компиляция. Книги 1-22 (СИ), стр. 1540
Дюбуа поднялся, брезгливо отпустил мертвое тело на пол и вытер лезвие тесака о полу шинели сутулого. Металл тихо скользнул обратно в ножны.
Трупы оставлять на виду было нельзя. Времени оставалось в обрез, но пара раздутых жмуров на входе в нужник подняла бы тревогу раньше, чем наемник добрался бы до диспетчерской вышки.
Француз нагнулся над колодцем в полу.
Дыра вела в старый советский отстойник — глубокую яму, куда десятилетиями сливали щелочь после промывки цистерн, отработанный мазут и нечистоты. Черная жижа на дне лениво колыхалась в трех метрах внизу, густая, как деготь, и источающая такой густой химический смрад, что перебила бы запах взвода разлагающихся трупов.
Шрам подхватил сутулого за воротник и ремень, приподнял над полом и без церемоний столкнул в пролом. Тело ухнуло вниз с тяжелым, чавкающим звуком, подняв волну маслянистых пузырей, и мгновенно скрылось под черной пленкой. Следом, раскинув переломанные ноги, в яму отправился коренастый. Жижа сомкнулась над ним с ленивым чавканьем, словно голодная утроба болотного чудовища, и успокоилась.
Оставалась кровь.
На разбитом кафеле у порога темнело широкое, дымящееся на морозе пятно.
Пьер шагнул в угол, где стоял старый пожарный резервуар. Трубы давно проржавели, но накопительный бак под протекающей кровлей был наполовину полон студеной дождевой воды вперемешку с ржавчиной и птичьим пометом. Наемник сорвал с крюка мятое оцинкованное ведро, зачерпнул ледяной жижи до самых краев и широким взмахом плеснул на пол.
Бурая вода с шипением смыла венозную сукровицу в щели между плитами, унося последние следы короткой драки в тот же колодец. Дюбуа плеснул еще раз, сполоснул перчатки, отер носки ботинок пучком грязной ветоши из деревянного ящика и наступил подошвой на брошенный наган сутулого, вдавливая его поглубже в жижу у плинтуса. Забирать это ржавое барахло не имело смысла, а на дне ямы оружие найдут разве что археологи следующего века.
Закончив, француз выпрямился и потянул носом воздух. Пахло исключительно сырым бетоном, ржавым железом и застарелым мазутом — обычной, привычной тухлятиной железнодорожного тупика.
Наручные часы под рукавом плаща тускло фосфоресцировали зеленым: без пяти полночь.
Караульные на лестнице диспетчерской как раз должны были закончить сборы и двинуться вниз за своей порцией горячего пойла. Окно открывалось.
Шрам надвинул капюшон до самых бровей, поправил под полой тяжелый титановый цилиндр глушителя на пистолете-пулемете и бесшумной, стелющейся тенью выскользнул из нужника обратно в технический проход. Дорога наверх была свободна.
В главном цехе хмель и усталость брали свое: пьяный гогот возле дровяных печей постепенно переходил в хриплый, утробный храп, а магнитофон окончательно зажевал кассету и теперь лишь монотонно гудел перегретым трансформатором. Сизый табачный чад висел под сводами неподвижной подушкой, приглушая редкие вспышки тлеющих в бочках углей.
Дюбуа стоял за штабелем ржавых вагонных тележек, не шевелясь и глядя вверх, где на ажурном выступе второго яруса желтело занавешенное одеялами окно диспетчерской.
Наручные часы беззвучно отсчитали полночь.
На металлической площадке наверху скрипнула тяжелая железная дверь. Двое караульных из личной охраны Чекана, зябко кутаясь в бушлаты и побрякивая пустыми эмалированными кружками, лениво потянулись к винтовой лестнице.
— Скажи Степану, чтоб не кипяток наливал, а заварки свежей сыпанул, — донесся сверху недовольный сиплый голос. — А то вчера приволок помои из банного бака, у меня до сих пор в кишках бурчит, словно гранату проглотил.
— Сам ему скажи, если рожу не боишься помять, — буркнул второй, тяжело топая сапогами по рифленым железным ступеням. — Степан с утра на взводе, у него мешок с сахаром крысы прогрызли.
Они спустились вниз, не глядя по сторонам, и поплелись в глубину цеха к каптерке, оставляя за собой дорожку из запаха махорки и немытого тряпья. Свежая смена, как и предсказывали дозорные, даже не думала подниматься с нар: из темной смотровой канавы доносился лишь тяжелый храп захмелевших бандитов.
Пять минут. Секундомер пошел.
Шрам выскользнул из тени станков бесшумно, словно ночной хищник, почуявший открытую тропу. Полы кожаного плаща были заранее подобраны и закреплены поясным ремнем, чтобы не задевать железо; компактный BT лежал в правой руке, упертый прикладом в предплечье, а палец легонько касался рычажка предохранителя.
Винтовая лестница изъедена была ржавчиной до дыр, но Дюбуа не наступал на середину ступеней, где тонкий металл мог противно прогнуться и зазвенеть. Он ставил ногу в самый угол, вплотную к центральной опорной трубе, перенося вес тела плавно, с носка на внешнее ребро подошвы. Ни скрипа, ни металлического щелчка — только мерное дыхание сквозь стиснутые зубы.
На промежуточной площадке, прямо перед дверью в диспетчерскую, обнаружился третий.
Его оставили караулить вход, пока остальные грелись чаем, но боевик явно переоценил свои силы. Привалившись спиной к кирпичной кладке и свесив голову на грудь, бандит сладко клевал носом. Между его коленями торчал короткий помповик, а с расстегнутого воротника свисала тонкая нитка слюны.
Француз поднялся на последнюю ступень без единого звука. Парень даже не шелохнулся — лишь глубже втянул шею в плечи от накатившего сквозняка.
Никакой стрельбы, никакой возни.
Шрам сделал полшага вбок, перехватил тяжелый пистолет-пулемет за короткое цевье и с короткого, хлесткого замаха обрушил массивную полимерную рукоять с металлическим вкладышем аккуратно парню в левый висок — туда, где сквозь тонкую кость проходит височная артерия.
Удар вышел глухим, коротким, словно треснул спелый арбуз под тяжелым башмаком.
Глаза караульного закатились под лоб, тело мгновенно потеряло кости и потекло вниз по стене. Дюбуа левой рукой ловко подхватил падающий помповик за ремень, не дав тяжелому куску железа звякнуть о настил, а правой придержал обмякшего часового за воротник, аккуратно усадив его обратно на деревянный ящик. Со стороны казалось, что парень просто окончательно ушел в глубокий, хмельной сон.
Дверь в диспетчерскую была сколочена из толстых половых досок, обшитых с внешней стороны полосой оцинкованной жести для защиты от шальной дроби. Замок не был заперт: Чекан внутри собственного логова чувствовал себя царем и богом, полагаясь на верных церберов за порогом.
Пьер мягко толкнул полотно носком ботинка. Дверь подалась внутрь с еле слышным, маслянистым шорохом петель — видно, караульные смазывали их регулярно, чтобы не раздражать шефа противным визгом.
В комнате было жарко и накурено. Воздух здесь пах дорогим трубочным табаком, сушеными грибами, застарелым потом и жареным свиным салом. На столе коптила начищенная до медного блеска керосиновая лампа «летучая мышь», бросая теплый дрожащий круг света на зеленый казенный дерматин.
За столом спиной к двери сидел сам хозяин Депо.
Чекан был мужиком кряжистым, с широченным бугристым загривком, густо заросшим жесткой черной щетиной, переходившей на коротко стриженный затылок. Бывший вертухай сидел в расстегнутом бронежилете первого класса, наброшенном прямо на тельняшку, и был полностью поглощен своим главным и единственным ремеслом.
Перед ним высились аккуратные, перетянутые аптечными резинками пачки денег — советские десятки, украинские гривны, мятые доллары и даже редкие хрустящие евро. Рядом лежал толстый амбарный гроссбух в коленкоровом переплете, куда авторитет огрызком химического карандаша слюняво заносил доходы с транзита через Свалку. На краю столешницы покоился расчехленный автоматический пистолет Стечкина с пристегнутым деревянным прикладом-кобурой, но рука главаря сейчас сжимала лишь пачку купюр, которые он методично пересчитывал, шевеля толстыми губами:
— … семь тысяч пятьсот, восемь тысяч… сука, опять эти барахольские крысы сотню недодали…
В кино наемники в такие моменты любят толкать пафосные речи, предлагать покаяться перед смертью или многозначительно щелкать затворами, упиваясь чужим ужасом.