"Фантастика 2026-34". Компиляция. Книги 1-22 (СИ), стр. 1365

— Ещё одно слово про Ковальского, Матео, и я подарю тебе этот мокрый носок на день рождения в красивой коробочке с бантом, — лениво огрызнулся Драгон, натягивая ботинок обратно на ногу и быстро затягивая шнуровку на крючках, после чего вскочил с камней и повесил свой укороченный пулемёт Minimi на плечо. — Ладно, командир, шутки шутками, а куда мы теперь подадимся? Аэропорт на северо-востоке, до него по прямой километров пятнадцать через весь этот горящий бедлам, а катер нашего друга в Булаке, судя по тем столбам пламени у пристани, уже догорел до ватерлинии.

Дюбуа поднялся со ступеньки, поправил на голове сбившийся клетчатый платок и подошёл к связному, который уже проверял магазин своего бесшумного советского пистолета одной здоровой рукой, придерживая другой алюминиевый чемоданчик Хаддада с наличными долларами.

— Что скажешь, Тарик? В Алмазу к самолёту нам сейчас пешком не пробиться, армия наверняка перекрыла проспект Рамзеса и шоссе Салах-Салем в три кольца. Где у вас тут запасная нора Синдиката на случай большой войны?

Копт осторожно согнул и разогнул перевязанную руку, проверяя, не слишком ли туго бинт пережал вены, и кивнул на юг, вниз по течению реки, где за тёмными силуэтами садов Гарден-Сити в багровом мареве угадывались древние купола и башни старых кварталов.

— В аэропорт соваться нельзя ни в коем случае, месье Пьер, — негромко, но твёрдо заговорил бывший разведчик. — Час назад, ещё когда мы сидели в квартире на Замалеке, я слышал по военной частоте приказ начальника генерального штаба: все взлётные полосы в Алмазе и Каирском международном заблокированы тягачами, диспетчерские башни эвакуированы, а зенитные батареи получили распоряжение сбивать любое воздушное судно, которое попытается подняться в воздух без личного кода президента. Город закрыли наглухо, как чумной барак. Единственное место, где мы сейчас найдём связь с господином Кридом, патроны и надёжные стены — это южный сектор, район Маср аль-Кадима, Старый Коптский Каир.

— Крепость Вавилон? — прищурился Шрам, припоминая старые оперативные сводки по ближневосточной логистике конторы.

— Именно она, — подтвердил Тарик. — Там под видом реставрационных мастерских при старом монастыре Святого Георгия уже пять лет работает главная перевалочная база полковника Вэнса. Римские стены там толщиной в три метра из тёсаного известняка и обожжённого кирпича, под землёй — собственные артезианские колодцы, склады с топливом, генераторы и укреплённый радиоцентр, а во внутреннем дворе за башнями оборудована закрытая вертолётная площадка. Если кто-то в этом городе и способен продержаться неделю посреди такого безумия и вытащить нас отсюда по воздуху, то только люди Вэнса.

— Три метра римского камня и холодное пиво в подвале — это звучит куда лучше, чем прогулка по ночному бульвару в компании припадочных людоедов, — одобрительно кивнул Лях, проверяя, как ходит в набедренной кобуре его трофейный золочёный «Кольт». — Сколько туда топать пешком, если без остановок на осмотр достопримечательностей?

— По набережной Корниш по прямой около шести километров, — ответил египтянин, нахмурившись и глядя наверх, откуда с площади Тахрир доносились дикие, сливающиеся в один сплошной звериный гул вопли, звон бьющихся витрин и беспорядочные автоматные очереди отступающих полицейских патрулей. — Но по самой набережной или через широкие улицы центра мы не пройдём и полумили. Там сейчас открытое пространство, всё просматривается в свете горящих зданий, и толпы заражённых бегут как раз вдоль реки от площади. Нам придётся сначала забрать чуть севернее и глубже в застройку, уйти в старые ремесленные переулки на границе Булака и Азбакии, где мастерские жестянщиков и старые ткацкие склады, а уже оттуда, дворами и вдоль ветки наземного метро, спуститься на юг к Коптскому кварталу. Там улицы узкие, как щели, машины не проедут, и можно идти в тени крыш.

— Шесть километров с двадцатью четырьмя килограммами золота за плечами и полным боекомплектом по душным подворотням, — философски заметил Эль Турко, выплёвывая потухший окурок в воду и закидывая ремень снайперской винтовки на грудь, чтобы в тесноте сразу работать с короткого пистолета-пулемёта. — Отличная вечерняя прогулка для укрепления сердечной мышцы. Пошли, Пьер, пока эти ребята наверху не доели тех бедолаг у музея и не спустились к воде попить.

Дюбуа коротко махнул рукой, выстраивая походный порядок:

— Тарик идёт в головном дозоре в двух шагах передо мной, показывает повороты. За мной Матео со своей метлой двенадцатого калибра, дальше Турок, а Лях замыкает со своим пулемётом и смотрит нам в спину. На рожон не лезть, одиночных тварей по возможности обходить тихо или убирать ножами, свинцом без крайней нужды не сорить — на звук выстрелов в этих каменных колодцах сбежится полрайона. Двинули.

Они поднялись по узкой гранитной лестнице берегового устоя, осторожно выглянули из-за парапета и, воспользовавшись тем, что густой чёрный дым от горящего на площади правительственного автобуса ветер погнал вдоль берега плотной завесой, быстро, пригнувшись к самой земле, перебежали широкую полосу асфальта набережной, нырнув в спасительную темноту бокового проулка за зданием старой типографии.

Стоило им углубиться в старые кварталы за площадью на какие-нибудь три сотни шагов, как просторный европейский Каир с его широкими бульварами, пальмами и неоновыми вывесками отелей оборвался, точно отрезанный ножом.

Начался настоящий восточный лабиринт, который строился веками без всякого плана и геометрии: узкие, кривые улочки шириной в три-четыре метра, где облупленные четырёхэтажные дома из серого кирпича и глины нависали друг над другом деревянными закрытыми балконами-машрабиями так близко, что верхние этажи почти смыкались над головой, оставляя лишь узкую рваную полоску багрового от пожаров неба. Под ногами вместо асфальта тянулась утоптанная веками жирная земля вперемешку с битым ракушечником, металлической стружкой из токарных лавок и гнилыми овощными очистками, а из открытых люков ливневой канализации тянуло таким густым, кислым смрадом застоявшихся нечистот и тухлой воды, что даже привычный ко всему Матео то и дело сплевывал в сторону сквозь платок.

Электричества в квартале не было — видимо, трансформаторную подстанцию разнесли ещё днём во время первых бунтов, и в глубоких каменных ущельях стояла вязкая, липкая, как гудрон, темнота, которую лишь изредка прорезали тусклые оранжевые отсветы далёких зарева да догорающие в переулках остовы перевёрнутых мопедов.

Идти было тяжело. Духота между нагретыми за день стенами стояла невыносимая, пот градом катился из-под касок и платков, заливая глаза едкой солью, а тяжёлые ранцы с золотыми слитками и цинками патронов с каждым километром оттягивали плечи всё сильнее, заставляя ремни разгрузок впиваться в ключицы до онемения.

Но страшнее духоты и усталости были звуки, которыми жил этот погружённый во тьму муравейник.

За наглухо заколоченными ставнями верхних этажей, в глубине тёмных подъездов без дверей и за железными решётками подвальных мастерских не прекращалась глухая, отчаянная возня. Где-то совсем рядом, буквально за тонкой кирпичной стенкой соседнего дома, слышался надрывный плач ребёнка, звон падающей медной посуды и короткие, захлёбывающиеся крики людей, запертых в собственных квартирах наедине с обезумевшими родственниками. На перекрёстках в лужах рассыпанной муки и машинного масла валялись брошенные сандалии, разорванные женские платки и окровавленные обрывки одежды, но самих тел на мостовой почти не было видно, словно кто-то методично утаскивал и живых, и мёртвых с открытых мест в глубокие норы.

Дважды группе приходилось замирать в глубоких нишах за деревянными воротами старых столярных мастерских, пропуская мимо себя толпы заражённых.

И вот тогда Пьер, внимательно наблюдавший за улицей сквозь прицел своей винтовки, впервые заметил деталь, от которой у старого легионера между лопаток прошёл неприятный холодок.

Обезумевшие горожане — все эти бывшие лавочники, грузчики, домохозяйки и водопроводчики с белыми, вывернутыми глазами и чёрной пеной на подбородках — больше не метались по переулкам хаотично, как это было час назад у моста. Теперь они бежали по тёмным улочкам плотными, сбитыми стаями по двадцать-тридцать голов, причём все стаи двигались строго в одном направлении, словно стадо овец, которое невидимые овчарки гнали по заранее намеченному руслу.