Император Пограничья 32 (СИ), стр. 9

Я начал с того, что он сам только что перечислил. Мелкие княжества уже сливаются или уходят под сильных; он назвал это первым. Бастионы уже смотрят на соседей; это он поставил вторым. Значит, князь небольшого княжества может сохранять нейтралитет лишь до тех пор, пока кто-нибудь не решит захватить его земли. Значит, вопрос уже не в том, присоединяться ли к кому-то, а в том, к кому и на каких условиях. Сегодня благоприятные условия ему предлагают, и он может их обсуждать. Завтра их продиктуют, а вместо личного визита пришлют армию с гаубицами.

— Землю вашу заберут в любом случае, Матвей Филатович. Вопрос только в том, кто её возьмёт и сохранит ли за вами право ею управлять.

— Кто именно? — спросил он.

— Не знаю. Москва под боком, и рука у неё длинная. Дмитров и Клин помельче Голицына, зато голоднее, и на захват чужой земли они решатся скорее сытых. Имени я вам не назову. Что это случится, скажу твёрдо.

Оболенский сел напротив и сцепил пальцы.

— Вступление обяжет меня освободить крепостных и провести у себя ту же реформу, что и у вас, с изъятием земли у, как вы их называете, служилых дворян. Так?

— Так.

Князь усмехнулся невесело.

— Это уже не очень похоже на «в принятые решения не вмешиваюсь».

Лгать ему незачем, да и вредно. Такую ложь он раскусил бы в любом случае, и наш союз после этого не стоил бы бумаги, на которой записаны его условия.

— Не похоже, — согласился я, подумав. — Скажу прямо. Я задаю общий курс, а вассалы ему следуют. Иначе они не получат доступа к главным выгодам союза.

— К каким?

— Однажды мои княжества свяжет железная дорога, и она же выведет вас к Волге. Дорога от Владимира уже соединяет Угрюм и Муром. До конца года она свяжет и Гаврилов Посад, и Москву. Это дешёвый хлеб и уголь у вас на складах и ваш собственный товар там, где за него больше дают. Вторая выгода — обновлённая служба Стрельцов. Она себя показала, и не на бумаге, а в поле. Купцам безопаснее возить товары, меньше охраны, меньше издержки, дешевле конечная цена.

Князь снова посмотрел в окно. Фонарщик успел дойти до середины площади, и в стёклах отражались уже три огня.

— Мне надо подумать.

— Думайте, — я поднялся. — Срока я не устанавливаю и ответа требовать не стану. Решение за вами, Матвей Филатович, из уважения к вам.

На площади уже сгущались сумерки. Спутники решили выйти на улицу, и Василиса ждала у чугунного столба, сложив руки. Сигурд стоял двумя ступенями ниже, спиной к дверям, и смотрел на пустеющую площадь. Папку я держал под мышкой и отдавать никому не собирался.

Переночевав в Гавриловом Посаде, я умылся, позавтракал и выбрался на улицу.

За новенькими каменными стенами острога, что всё быстрее превращался в городок, размещались казармы, кирпичный завод и лесопилка, лежали штабеля труб под брезентом, к которым вела разъезженная в кашу дорога. Приезжий видел крепкое военное хозяйство на месте некогда мёртвого города и ехал дальше со спокойной душой. Всё, ради чего этот острог здесь поставили, скрывалось под землёй, и меня это устраивало.

Спускались под землю мы несколько минут, минуя один охраняемый пост за другим. Приложив ладонь к стене и послушав камень, Василиса сообщила мне, что известняк на втором подземном уровне слоится и через год там потребуется перекрепление. Я это ощущал и без касаний. Сигурд молчал, погружённый в мысли.

Коридор от главной лестницы вёл мимо алхимического крыла. За длинной стеклянной перегородкой работала линия розлива: тёмные флаконы ползли по транспортёру, наполняясь и закупориваясь, а затем уходили в упаковочный зал, где ящики стояли штабелями до самого свода. Генератор гудел, и пол под ногами мелко дрожал; люди в серых халатах, респираторах и защитных очках шли вдоль конвейера и на нас не оглядывались.

Отгороженная от цеха стеклянной стеной, мастерская Арсеньева походила скорее на операционную, чем на кузницу. На верстаке лежал разобранный плечевой узел экзоскелета «Вендиго»: корпус в оправке, шестерни планетарного ряда разложены по ветоши в порядке сборки, рядом микрометр и журнал допусков, исписанный мелким почерком. Пахло машинным маслом и озоном. Сесть здесь было негде, да и незачем, так что весь разговор мы простояли у верстака.

Полина Белозёрова приехала из Костромы ночью, по моей просьбе, и по её лицу было видно, что спала она в машине и не очень сладко.

— Здравствуй, Прохор, — кивнув Василисе и Сигурду, она сразу посмотрела на папку у меня под мышкой. — Это оно?

Позвал я её не из-за нашей дружбы и не потому, что давно её знаю. Оболенский не справился, и слабостью его Таланта этого не объяснить; значит, мне нужен врач, способный искать причину иначе. Полина однажды уже нашла в живом человеке червоточину, которую не заметили другие целители, разработав для такого случая процедуру, прежде никем не применявшуюся.

— Записи твоего двоюродного дяди, — я положил папку на верстак рядом с микрометром. — Ознакомься как врач, а не как племянница.

Она развязала тесьму и начала читать стоя, водя пальцем по столбцам. Лицо у неё при этом стало суровым и сосредоточенным, и разговаривать с ней в такие минуты не имело смысла.

— Он записывает подробно, — Полина не отрывалась от листов. — Даже температуру в комнате отметил. Только цифры эти сами по себе мало что говорят, Прохор, мне не с чем их сравнивать. Дай мне самой обследовать Свена на месте, и я сопоставлю результаты: станет ясно, осталось ли его состояние прежним или за восемь лет ухудшилось.

— Обследуешь, — пообещал я. — Начнёшь сразу, как доберёмся.

Зарецкий пришёл последним, взъерошенный, в рабочем халате с прожжённым обшлагом, и принёс две склянки, которые так и не выпустил из рук до конца разговора. Получив от меня дворянство без титула, он держался по-прежнему, не испытывая никакого почтения к чьим бы то ни было предкам.

Когда все собрались, я пересказал разговор в Сергиевом Посаде. Повторять одно и то же каждому по отдельности я не собирался.

— Составы для нервной ткани у меня есть, — начал он без предисловий. — Один не даёт ткани отмирать, второй ускоряет рост. Оба проверены, я применял их при лечении раненых Стрельцов и своих гвардейцев после переделки, и в обоих случаях они помогали.

Он поднял на меня упрямые светло-карие глаза.

— Только вот что, Прохор Игнатьевич. Ткань у него, по вашим же словам, отрастала все три раза. Значит, вырастить её можно. Мои составы помогут ей восстановиться, но причину её гибели не устранят, и усилия наши пропадут зря. Если лучшие не смогли, дело-то не в ткани.

— Согласен.

— Тогда я вам не нужен, — в голосе его звучала не обида, а досада на напрасно потраченное время.

— Нужен, только дело не в этих двух составах, — я показал ему на папку. — Там причина не названа. Мы её найдём в Стокгольме. Что бы мы ни нашли, подбирать и готовить новый состав придётся на месте, потому что ждать доставки отсюда я не стану.

Алхимик подумал ровно секунду.

— Тогда еду я.

— Ты остаёшься. Бастион без главного технолога я не оставлю, у тебя три линии и реактор на доводке. Выдели кого-нибудь.

Зарецкий набрал воздуха, посмотрел на Арсеньева, не встретил поддержки и выдохнул. Склянки в его руках тихо стукнули одна о другую.

— Хорошо, — сказал он тоном человека, соглашающегося на несправедливость. — Дам вам одного из своих алхимиков: после меня он лучший, и парень не трус. Походную лабораторию соберу до вечера — полный комплект. Составы положу оба, пусть будут на всякий случай. И ещё дам чистые основы, чтобы он мог готовить новые смеси по вашему заказу, а не ограничиваться моими рецептами.

— Вот это другое дело.

Арсеньев всё это время стоял у верстака и слушал, не перебивая. Худощавый технический директор Бастиона в спецовке положил на разобранный узел ладонь с въевшимся в кожу графитом.

— У меня для вашего принца не лекарство, а костыль, Прохор Игнатьевич: небоевой каркас по детройтской схеме. Берём Вендиго, снимаем броню, оружейный пояс и весь верхний узел, оставляем привод, раму и питание. Живых ног каркас не заменит: принцу придётся в ручном режиме управлять приводами. С их помощью он сможет встать, удержаться на ногах, ходить и сесть без чужой помощи. Каркас работает на кристаллах Эссенции, как боевой, только расход втрое меньше, потому что нагрузка ниже.