Император Пограничья 32 (СИ), стр. 28

Я расчистил глыбу высотой мне по пояс, плоскую сверху, с квадратным гнездом посередине, почерневшим и оплавленным по краям: Ледяное серебро не куётся без сильных огненных заклинаний, и отцовский огонь годами бил в этот камень.

— Наковальня, — сипло выговорил Синеус и присел на корточки у края ямы. — Тут она стояла. Я залезал на неё, когда отец отворачивался, и получал по шее.

Я спрыгнул вниз. По боку глыбы шли руны, врезанные в гранит и залитые серебром. Отцовский почерк я узнал сразу: тот же наклон черт, на волос не доходивших до углов, я каждый день видел на гарде Фимбулвинтера. Руны складывались в ту же родовую печать, что и на моём мече: чужому она не откроется никогда, а родную кровь узнает с первой капли. Борозды замка отец залил тем же серебром, из которого выковал меч, и оно могло отозваться только на металл того же состава. Выходило, что камень ждал двух ключей сразу: крови и меча.

Я прижал ладонь к рунам. Гранит под ней оказался холоднее снега, и я вспомнил тот вечер до последнего слова.

Шёл третий месяц Кровавой зимы, одного из худших Гонов той эпохи. Алчущие каждую ночь лезли на вал нашей крепости, а запасы в кладовых подходили к концу. В тот вечер отец впервые после похорон матери позвал нас к очагу сам. Держа Фимбулвинтер на коленях, он долго протирал и без того чистый клинок промасленной тряпкой. Потом он поднялся, и я увидел, как осунулось за эти недели его широкоскулое обветренное лицо. Он положил меч мне на ладони.

— Меч приведёт тебя к братьям, — сказал отец.

Мне было четырнадцать, и клинок оказался тяжелее, чем я думал. Трувору, первенцу, было шестнадцать. Стоя рядом с пустыми руками, он смотрел не на меч, а на руки отца, словно ждал, что тот и ему что-нибудь протянет. Двенадцатилетний Синеус, у которого от голода запали щёки, не сводил глаз с клинка.

Утром, опоясавшись старым мечом, с которым ходил ещё до Фимбулвинтера, отец увёл хирдманов прикрывать отход беженцев. Жители трёх окрестных деревень уходили от орды, и кто-то должен был задержать Алчущих у них за спиной. Среди них были семьи многих наших ополченцев, и, останься они без защиты, люди бросили бы посты и кинулись за своими, а без ополченцев крепость было не удержать. В ней же оставались и мы, сыновья ярла, поэтому для отца это было делом не только чести, но и расчёта. Такой заслон стоит, пока не уйдут последние сани, а потом отступать ему уже некуда, и отец знал, что не вернётся.

Я провожал его взглядом до самых ворот. Его слова я понял как наказ беречь братьев и так понимал их всю жизнь. Трувор, прощаясь со мной в последний раз, так и сказал: «Береги Синеуса».

Отец говорил буквально. Второй ключ от тайника он отдал мне в руки в тот же вечер, а я, уйдя с мечом на восток, на родину так и не вернулся. Поэтому тысячу лет тайник пролежал нетронутым, хотя потомки Хакона жили отсюда в нескольких часах езды. И вещей в земле было ровно столько, сколько у меня братьев.

— В тот вечер отец говорил об этом камне, — сказал я, не отнимая от него ладони. — Здесь лежит то, что он оставил вам с Трувором.

Синеус промолчал. Вынутая по привычке монета так и осталась лежать у него на костяшках.

Я рассёк ладонь о лезвие. Кровь выступила из пореза и тут же застыла на клинке красными бусинами: Ледяное серебро замораживает любую жидкость, едва её коснувшись. Приложив порезанную ладонь к рунам, я положил Фимбулвинтер плашмя на глыбу, поперёк гнезда. Руны загорались одна за другой холодным голубым светом, от угла к углу, и, когда вспыхнула последняя, гранит разошёлся по шву, не замеченному мной прежде. Верхняя половина глыбы сползла набок. Синеус наверху охнул и отшатнулся от края: холод из раскрытого камня ударил ему в лицо сильнее, чем от меча.

Внутри открылась полость, выложенная плоскими камнями. Обёртка из промасленной кожи на её дне рассыпалась в пыль от первого порыва ветра, как когда-то ножны моего меча под Новгородом. Из-под истлевшей кожи показались обе вещи. Первым я увидел боевой рог из желтоватой кости, длиной с мою руку от локтя до запястья. На мундштуке и раструбе сидели кованые кольца из Ледяного серебра с вырезанными на них рунами. Рядом лежал тонкий обруч из того же серебра, с плоским знаком спереди: надень такой, и знак встанет точно между бровей. Руны шли и по изнанке обруча. У обеих вещей рунические линии обрывались, не доходя друг до друга и оставляя контуры разомкнутыми. Отец их не закончил. Не успел…

Имена отец вырезал там, где кузнец обычно ставит клеймо: на кольце у мундштука и на изнанке знака. Мать научила меня рунам, и оба имени я прочёл, не запнувшись: Гьяллархорн и Мимир.

Спустившись в яму, Синеус взял рог. Пальцы брата сжались на кости.

— Отзывается, — выдохнул он. — Кость живая. Будто меня ждала.

Руны на кольцах я прочёл уже у него в руках. Они заставляли кости всякого, кто слышит рог, дрожать в лад с его звуком, и те, не выдержав нарастающих колебаний, крошились. Такой рог опасен любому существу со скелетом: и твари, и человеку. Звучать он мог только благодаря дару остеоманта. В других руках он оставался просто рогом. Сомкнувшись, руны привязали бы рог к магу, держащему его в руках, и усиливали бы дар нового хозяина. Пока они оставались разомкнутыми, артефакт не имел хозяина и никакой силы не прибавлял. Глядя на оборванные линии, я уже видел, где их нужно соединить, и знал, что смогу завершить начатое отцом.

Оставалось понять, как звук рога добирается до костей, ведь заклинание внутри чужого тела не создашь. Приглядевшись к рунам, я разгадал отцовскую хитрость: сила остеоманта превращается в разрушительный, магически усиленный рёв ещё внутри рога. Из раструба выходит уже готовое заклинание, поражающее кости слушателя снаружи, как брошенное во врага пламя. Значит, остановить его может только сознательно поставленный магический барьер. Вот только надо ведь ещё суметь среагировать на опасность.

Для кого отец делал рог, гадать не приходилось: из нас троих только Синеус владел остеомантией. Мой меч бьёт одного врага, а против орды клинок мало что решает, и рог, бьющий многих, отец задумал парой к Фимбулвинтеру. Была и вторая причина. По нашему обычаю сын ярла вместе с первым кораблём и людьми получал от отца и рог, чтобы подавать дружине сигналы. Подарок к этому дню отец приготовил заранее, но увидеть младшего во главе дружины не успел.

Обруч я взял сам. Руны на его изнанке складывались в оберег от чужой воли, а знак на нём приходился ровно туда, где у человека разум. Трувор всегда брался за меч неохотно: его главным оружием служил ум, который отец и хотел защитить. Я вспомнил и случай, заставивший отца задуматься о такой защите. За год до Кровавой зимы один из отцовских хирдманов, вернувшийся из похода на восток сам не свой, три дня молчал, а на четвёртый зарубил у очага двоих своих товарищей. Отец долго сидел потом над телом этого воина, которого ему пришлось убить, и понял, что у врага есть сила, отнимающая у человека его самого. Через много лет та же сила поработила Синеуса, а оберега у брата не было. Я сжал обруч так, что знак врезался в ладонь.

На языке моего детства «гьялль» значит «звонкий, громогласный», и скальды в отцовском зале пели про Гьяллархорн, рог Хеймдалля. В этот рог протрубят, созывая богов на последнюю битву, на Рагнарёк, и из него же пьёт Мимир, великан, стерегущий источник мудрости. Лучшего имени для обруча Трувора не найти: Мимир воплощал ум и изобретательность. Отец положил в один тайник две вещи, чьи имена в песнях стоят рядом. Младшему он оставлял рог, зовущий на последний бой, а старшему предназначал мудрость, которую этим рогом черпают. Одна вещь без другой неполна, как любой из нас без братьев. То же самое отец сказал и словами «Меч приведёт тебя к братьям». Третья вещь из того же слитка лежала на камне рядом со мной. Фимбулвинтер значит «великанская зима», та, что приходит перед Рагнарёком, и отец ковал меч, чтобы она смела Бездушных. Все три имени пришли из песен о последней битве: он снаряжал сыновей на одну войну и каждому готовил своё оружие.