Император Пограничья 32 (СИ), стр. 20

— Так выньте его, — сказал Свен. — Раз уж нашли.

— Могу хоть сейчас, — ответил Синеус. — Только при извлечении я порву вам сосуды у самого спинного мозга. Графиня, взгляните сюда.

Он ткнул пальцем в воздух над поясницей, чуть ниже середины кольца, нарисованного Полиной. Снова склонившись над принцем, Белозёрова положила руки туда, куда показывал барон, и замерла. На этот раз она искала дольше, беззвучно шевеля губами.

— Сосуды, — наконец сказала она сквозь зубы и отняла руки. — Они проросли сквозь кость вокруг осколка. В первый раз я смотрела на нервы и в кость не заглядывала.

Полина подобрала с одеяла обломок карандаша, придвинула к себе лист и поставила внутри кольца жирную точку. Проведя от неё во все стороны короткие штрихи, обозначающие сосуды, она превратила рисунок в подобие мишени.

— Значит, их надо перекрыть заранее, — продолжила она, не отрываясь от рисунка. — Четыре сосуда у матери я пережимала водяными жгутами, этот способ подойдёт и вам. Там я знала их расположение до того, как начала работу. Здесь их больше, и лежат они в кости. Мне нужна карта, иначе я рискую оставить без крови здоровые ткани, так что придётся подождать, пока я её составлю.

Пальцы принца сжались в кулак и медленно разжались.

— Опять ждать, — протянул Свен. — Что ж, это я умею как никто в этом замке.

Полина подняла глаза от рисунка.

— Ваше Высочество, я не понимаю одного. Такой осколок травит живую плоть вокруг себя и пьёт вашу жизнь. За год, от силы за два, он должен был вас убить. А вы носите его четырнадцать лет.

Лекарь развёл руками, Синеус промолчал. Я тоже не знал ответа.

— Из вредности, графиня, — бросил Свен. — У Эрикссонов это наследственное.

Холодок под рёбрами, уже тревоживший меня в кабинете Оболенского, вернулся на слове «пьёт». Теперь я понимал, что его вызвало.

Тысячу лет назад я был в походе, и Хильда ехала ко мне с небольшим отрядом по старой дороге, десятки раз проверенной моими людьми. Там, где Бездушных не видели ни разу, на отряд налетела орда, и одна из тварей достала Хильду когтями. Через незаживающую рану уходили кровь и жизнь, и лучшие лекари империи ничего не могли с этим сделать. Гонец успел меня найти. Я гнал коней всю ночь и застал её живой. Один из целителей, пропуская меня к ней, мимоходом пожаловался, что всякий раз, когда он пытается закрыть её рану, у него мёрзнут пальцы. Хильда пыталась поднять руку к моему лицу, но так и не сумела дотянуться. Она умерла у меня на руках, шепча об Астрид и прося не превращать скорбь в тюрьму. Слова целителя я тогда пропустил мимо ушей. Тысячу лет спустя о том же рассказал мне Оболенский: после сеансов со Свеном у него мёрзли руки. Веками я считал её гибель случайностью, пока в подземелье Гаврилова Посада Тот-кто-за-Гранью сам не сказал мне правду: нападение готовили заранее, тварь несла частицу его силы, а проклятье задумали как пытку для меня.

Об этом я знал, однако не понимал, что удерживало проклятье в ране. Теперь ответ нашёлся в спине Свена: проклятье держалось на заглушённом осколке, который отыскал брат. В ране Хильды мог остаться такой же осколок, мешавший заживлению и не замеченный ни одним лекарем. Это объяснило бы, почему её не смогли спасти. Хильда покоилась на землях, ныне входящих в Содружество, и, вернувшись домой, я собирался проверить свою догадку.

Ладонь сама легла на рукоять меча, и мне стоило труда отнять руку. Рубить здесь было некого.

В её смерти я винил и тварь, и дорогу, и себя самого. О том, что её могли спасти, я не думал ни разу.

Окажись тогда рядом брат, он мог бы нащупать в ране такой осколок, и его извлечение дало бы Хильде шанс выжить. Синеуса там не было.

Вслух я не сказал ничего.

Оставался ещё один вопрос, и от него холод под рёбрами только крепчал. Тот-кто-за-Гранью вложил в осколок частицу собственной силы, навёл тварь именно на Свена и вдобавок позаботился о заглушке. На случайную жертву столько не тратят. Убивая Хильду, он метил в меня. Четырнадцать лет назад я ещё не возродился в этом времени, и причинить мне такую боль он не мог. Получалось, что на этот раз целью был сам Свен.

Не сводя глаз с неподвижной спины принца, я перебирал всё, что о нём знал. Он был средним сыном конунга и получил увечье в семнадцать лет, а вчера, глядя на нас из окна галереи, угадал, зачем мы приехали, раньше, чем мы вошли. Я не понимал, какую угрозу Тот-кто-за-Гранью видел в Свене и зачем ради его устранения разыграл целую партию.

Полина собрала листы, положив рисунок с мишенью поверх остальных, и прижала к груди папку Оболенского. Выйдя из спальни первым, Синеус через несколько секунд чиркнул в коридоре спичкой. Лекарь укрыл спину принца одеялом по самые плечи и снова встал у окна.

Свен больше ни о чём не спрашивал.

После всего, что открылось утром, нам требовалась передышка, и я распределил дела так, чтобы оставить вечер свободным. Я поручил Хоакину завтра провести психометрическое чтение. Королева Ингрид умерла в тот же год, когда Хельбьёрн искалечил её сына, а две беды в одной семье подряд я совпадением не считал. Поэтому психометристу предстояло взять в руки её вещи и всё, что связано с днём ранения: предметы помнят больше, чем люди, и за этим я его сюда и вёз.

Разговор о том, как вынуть осколок и не убить Свена, мы с Синеусом и Полиной тоже отложили до утра, чтобы каждый сперва подумал сам. Графиня до ужина просидела в библиотеке над листами, изрисованными позвонками, и не вышла даже к обеду. За две жизни я так и не встретил учёного, которого можно оторвать от работы обедом. Пожаром можно, но тоже не всякого. Синеус пропадал на стенах, и я его пока не искал.

Партию в тафл Свен перенёс сам. Вчера вечером он прислал слугу сказать, что играть лучше после осмотра, когда уже не придётся гадать о заключении лекарей. Сегодня тот же слуга пришёл за мной, едва убрали со стола, и отказываться я не стал.

Ждал меня Свен не на галерее, а в своём кабинете, дверь в дверь со спальней. Окно здесь тоже выходило во двор, и крепостная стена скрывала гавань. Портовые маяки и буи я разглядел ещё с палубы «Эйнара». В каждом из них стоял рунический процессор копенгагенской работы, купленный за валюту, которую Домен охотнее отдал бы за оружие. Стены кабинета занимали полки с конторскими книгами и лоциями. На столе возле чернильницы лежала исчерченная карандашом карта Домена. Тот самый свод таможенных уставов служил пресс-папье и, по-моему, впервые за всё своё существование приносил кому-то пользу. Доска для тафла стояла на низком столике у камина. Коляску принц поставил так, чтобы жар от берёзовых поленьев грел ему бок.

— Про спину сегодня ни слова, Ваше Высочество, — предупредил он, не дав мне сесть. — Наслушался на год вперёд.

Держался он так же, как вчера, только пальцы, расставлявшие фигуры, всё никак не находили себе покоя. Услышав утром, что осколок можно вынуть, он, кажется, прятал надежду от чужих глаз, как короля за спинами защитников.

Поле делилось на девять рядов по девять клеток. В центре на троне стоял король, самая высокая фигура с зубчатым венцом, в окружении восьми светлых защитников из кости. Вдоль краёв, по четыре у каждой стороны, выстроились шестнадцать тёмных нападающих из морёного дуба. Фигуры ходят по прямой на любое число свободных клеток. Защитникам нужно довести короля до любого края доски, нападающим нужно окружить его. Любую другую фигуру снимают, если её с двух сторон зажал противник.

— Я всегда играю за защитников, — Свен придвинул доску поближе к себе. — Отец говорит, это у меня от безвыходного положения.

Над собой он шутил жёстче, чем над другими, не подпуская к себе жалости.

Указав на тёмные фигуры, он добавил:

— У саамов на севере эту игру знают до сих пор. Светлых там зовут шведами, а тёмных московитами, так что расклад у нас сегодня честный.

— Москва бы с этим поспорила, — ответил я. — А играть за московитов я согласен.

В последний раз я играл в тафл тысячу лет назад, зимними вечерами у отцовского очага, на доске побольше этой, и короля тогда называли хнефи. Голова забыла половину правил, а пальцы помнили, как ставится фигура на клетку, и первую я держал в руке дольше, чем требовалось.