Император Пограничья 32 (СИ), стр. 18

— В Стокгольм я переселяться не стану, — Василиса не отвела взгляда.

Сдвинув брови к переносице, конунг молча ждал продолжения.

— Вы поставили сыну условие: наследник живёт в Домене. Значит, и мне пришлось бы жить здесь, а жена наследника принадлежит двору: приёмы, посольства, визиты ярлов, и так год за годом. На шахту, в лабораторию и в Академию мне отсюда дороги не будет, и я превращусь в придворную куклу. Против этого всю жизнь боролась моя покойная мать, княгиня Ирина, а я много лет воевала за право быть геомантом… Собой. Я эту войну выиграла, Ваше Высочество, и начинать её заново в Стокгольме не стану.

О том, что ещё ей пришлось бы оставить за морем, Василиса промолчала, хотя сейчас думала о поднятых ею вместе с Прохором стенах Угрюма и о брате Мироне, до сих пор не засыпающем без светокамня после того похищения. Взгляд её упал на вереск в шве между зубцами. Этот куст никто не сажал: он сам выбрал себе пристанище и, пересаженный в любую другую землю, даже самую лучшую, засох бы. А Василису конунг хотел пересадить в Стокгольм, и с ней вышло бы то же самое.

Эрик заговорил спокойно и ровно.

— С вашим правом самой выбирать себе дом я не спорю, княжна. Теперь выслушайте мои доводы. Для конунга Домен превыше всего. Если жена наследника живёт за морем, то и сам он половину жизни проводит там же. Люди верят тому, кого знают в лицо, а его будут видеть дома всё реже и скоро перестанут считать своим. Плотью от плоти и кровью от крови севера. Когда-нибудь он станет конунгом, а конунг, которого подданные не видят, превращает Домен в чужую провинцию. Пока я жив, такого не будет.

Василиса и не собиралась спорить: он был прав, и как раз поэтому ей было что сказать.

— Тогда вам надо знать, что произошло в Детройте. Не уговорив меня переехать, Сигурд предложил отказаться ради меня от права на трон. Я его отговорила.

Конунг ничего не ответил, но плечи под плащом у него напряглись. Потеряв и старшего сына, и среднего, неспособного иметь детей из-за инвалидности, он сделал ставку на младшего, а теперь узнал, что тот едва не наломал дров.

— После такой жертвы я всю жизнь чувствовала бы себя его должницей, — продолжила Василиса, — а долг рано или поздно встал бы между нами. Без Домена Сигурд жил бы изгнанником при чужом дворе, на содержании у Прохора и у меня. Я выросла среди придворных и видела, как человек, живущий за чужой счёт, со временем начинает ненавидеть кормящих его людей. От любви в таком браке скоро ничего бы не осталось.

Лицо Эрика изменилось, и плечи его опустились. Василиса видела, что конунг понял главное: она защитила интересы его Домена в ущерб собственным. Согласись она тогда, и у неё остались бы и Угрюм, и Сигурд. А она его отговорила и сохранила Домену наследника.

Торопясь высказать всё до конца, она перешла к тому, что обдумывала уже не первую неделю.

— Я пришла не только озвучить свои намерения. У меня есть предложения. Я могу делить время между Стокгольмом и Угрюмом, а Сигурд останется здесь, на виду у своих будущих подданных. Через Копенгаген дорога занимает два дня в одну сторону, и каждую неделю так не наездишься. Значит, в каждом городе я буду проводить по нескольку месяцев, и меня это не пугает. При вашей академии рунных наук можно открыть отделение Академии Угрюма, и тогда мастерам рун и геомантам будет чему поучиться друг у друга. Так наладится и обмен студентами и преподавателями, как между старыми университетами. Руды в ваших землях много, и я найду жилы, ещё не обнаруженные здешними горняками. Так и в Стокгольме мне хватит дел помимо приёмов.

Эрик кивнул один раз. Василиса не поняла, одобряет ли он её предложения или просто даёт знать, что услышал.

Ветер усилился, принося с воды сырой холод.

— Вы любите моего сына? — вдруг спросил Эрик.

Прежде с ней говорил конунг, а этот вопрос задал отец Сигурда, и Василиса растерялась. Жар залил ей щёки и уши, и на собственный румянец она разозлилась сильнее, чем на Эрика. Ответ она знала сразу, но произнести его вслух здесь, на ветру, перед человеком, впервые увиденным меньше часа назад, оказалось труднее, чем спорить с ним о Стокгольме.

— Люблю, — выговорила она наконец. — Потому и не хочу, чтобы однажды он пожалел о троне, от которого отказался бы ради меня.

Ответа не было так долго, что Василиса дважды принималась считать зубцы до угловой башни и оба раза сбивалась.

— Покажете завтра моему мастеру, где трещина, княжна? Он будет ждать вас у северных ворот.

Эрик коротко простился с ней и ушёл к лестнице, тяжело ступая.

Решения она так и не добилась, а Сигурду ещё предстоял разговор с отцом. Обещаний она не услышала, зато получила работу на завтра. Эрик судил о людях по тому, что они умеют, и Василиса понимала, что это значит: он допустил её к делам своего Домена. Она осталась у парапета. Вереск в стене клонился на ветру и держался за камень так же крепко, как час назад.

Утром, едва рассвело, мы собрались в спальне Свена.

Комнату ему отвели на первом этаже, в конце той самой галереи, где мы застали его вчера. По пути сюда нам не встретилось ни порогов, ни ступеней: всё рассчитано на коляску. Кровать была широкая, застеленная серым шерстяным одеялом, а у её изголовья стоял стул с высокой спинкой. За окном серел двор, по стеклу ползли дождевые капли, а в комнате пахло камфарой и свежим бельём. На подоконнике я заметил мёртвую бабочку, серо-бурую, со сложенными крыльями, и потом ещё несколько раз на неё оглядывался.

Всего нас было пятеро, считая придворного лекаря и самого хозяина комнаты. Хоакина я оставил в дальнем крыле замка: дар психометриста, глохнущий в радиусе почти тридцати метров от Синеуса, в спальне был бы бесполезен. Конунг на осмотр не пришёл, и после вчерашнего разговора я понимал почему: пережив вместе с сыном три неудачи у Оболенского, четвёртую Эрик видеть не хотел.

Свен назвал нас консилиумом, но даже мне наш состав казался странным: гидромантка, она же ландграфиня Костромы; остеомант, выглядевший на тридцать, хотя и проживший куда больше; и бывший император, делавший вид, что просто присматривает за порядком.

Принц, раздетый до белья, лежал ничком поверх одеяла, подложив руки под подбородок. Плечи у него были широкие, с тугими мышцами, наращёнными за годы жизни в коляске: перебираться из неё в кровать и обратно приходилось на руках. Ниже шрама, пересекавшего поясницу, тело было худым и бледным.

— Столько народу вокруг меня не собиралось со дня крестин, — сказал Свен, не поднимая головы. — Правда, тогда я был голым и орал, но вряд ли вы оцените, если я повторю.

Полина прыснула и тут же прикусила губу, а я усмехнулся. Синеус даже бровью не повёл.

Придворный лекарь с аккуратной седой бородкой закатал рукава и прижал ладони к пояснице принца. Из-под них разлилось тёплое свечение целительской силы. Старик работал без суеты, давно выучив эту спину наизусть.

Я перешёл на магическое зрение. В здоровом теле эта сила задержалась бы в тканях и медленно растеклась по ним. Здесь её ничто не удерживало: она уходила сразу, как вода в песок, и я вспомнил Оболенского, теми же словами описавшего свою неудачу. Куда девается сила, я не видел, сколько ни всматривался, и меня это злило.

— И так каждое утро? — спросил я.

Лекарь отвечал неторопливо, и его слова, переведённые артефактом на русский, доходили до меня без задержки.

— Каждое утро, с того дня, как принца ранили. Четверть часа на спину, столько же на ноги. Иначе мышцы усыхают и появляются пролежни. Это не лечение, я лишь не даю телу разрушаться, — он помолчал, не отнимая ладоней. — Один раз я сам слёг на неделю, оставив вместо себя ученика, и как раз тогда его высочество едва не угас от лихорадки. С тех пор болеть я себе не позволяю.

— С тех пор он даже насморк считает государственной изменой, — отозвался Свен.

Лекарь, закончив, отошёл к окну, и на край кровати присела Полина. Лицо у неё стало сосредоточенным и чужим.