Император Пограничья 32 (СИ), стр. 11

— Что нужно?

— Две печи, которые дадут эту температуру, линия под них и двадцать шесть человек, из них девять мастеров, которых у меня нет. Такую печь вы собирали в Угрюме под Сумеречную сталь, с тиглем из карбида кремния, а здесь её нет. Мастеров я заберу с литейного двора и доучу, но тогда литьё под танки начнётся позже. Первую годную партию получим через полгода после запуска новой печи.

— Получите всё необходимое.

Место под печи и линию Чернышёв уже выбрал. Вытащив из тубуса свёрнутый лист, он развернул его на свободном краю верстака и прижал углы микрометром и ящиком с ветошью. План показывал участок полигона за дальним крылом.

— Здесь, Ваше Высочество, — управляющий обвёл край участка пальцем. — Земля наша, выкупать её не нужно, и в кадастрах ничего не поменяется. Жильё на полсотни человек ставим внутри периметра, чтобы люди не ходили ночевать в город и не рассказывали в трактире, где работают. Дорогу пустим от главных ворот полигона. Кирпич свой, с нашего завода.

Помолчав, он договорил спокойно, с интонацией лавочника, давно привыкшего к недостачам:

— Кирпича на всё не хватит. Литейный двор под танки просит этой осенью вдвое больше, чем завод делает за месяц. Если ставить корпус первым, танки будут ждать до весны, и наоборот.

— Решите сами, — отрезал я. — Уж кирпич как-нибудь найдёте, не бензин, слава богу. Есть Суздаль, есть Владимир. Закажите оттуда.

Чернышёв сконфуженно кивнул, явно понимая, что нагружать государя ещё и вопросом нехватки кирпича — это уже совсем нелепо.

Невысокий, коренастый, с обветренным лицом, Веремеев с начала доклада стоял у стеклянной стены, заложив руки за спину, и, когда очередь дошла до него, к верстаку даже не шагнул.

— С охраной просто, Ваше Высочество. Полигон и дальнее крыло закрыты с прошлого года, с тех пор как мы начали копировать детройтские машины. Посты стоят, пропуска выписаны, люди к ним привыкли. Никто не удивится, если за тем же забором начнут что-то строить: там и так целый год что-то делают. Поэтому и новый режим вводить не придётся. Это главное: всякий новый персонал видно сразу.

— Люди?

— Сорок один человек под клятвой. Список охранников в одном экземпляре лежит у меня в сейфе. Кто в него не попал, за вторую линию не пройдёт, будь он Максиму Андреевичу хоть родной брат. Периметр держат мои соколы, в две смены, и каждую неделю я переставляю людей с поста на пост, чтобы никто не обживался на одном месте.

Дверь мастерской открылась, и, запыхавшись, вошёл Германн Белозёров с кожаной папкой в руке. Высокий, седеющий, в помятом тёмном костюме, казначей окинул нас взглядом, пересчитал и, кажется, остался недоволен тем, что пришёл последним.

— Прошу прощения, Ваше Высочество, — он закрыл за собой дверь. — Перед вашим отъездом у казначейства хватает своих дел.

— Спасибо, Павел Николаевич, — я перевёл взгляд с воеводы на опоздавшего. — Германн Климентьевич, вам слово.

Остановившись у верстака рядом с Чернышёвым и раскрыв папку, тот начал с вывода.

— Такой проект казна не потянет. Первый год обойдётся примерно в ту же сумму, что и вся астраханская кампания, считая наём баржи. Второй год дешевле, но ненамного. В смету входят расходы на капитальное строительство, на сплавы и присадки, которые придётся брать через третьи руки, чтобы никто не видел, что именно мы покупаем, на повышенное жалованье мастерам за клятву и за молчание.

Он тронул свой перстень, повернув его на пальце.

— Если строить, то в этом году не будет ни новых веток железной дороги, ни кадетского корпуса в Самаре, ни магической академии в Гусь-Мальцевском. Перераспределять средства больше неоткуда. Ситуацию с топливом вы и сами знаете, и каждую статью я уже подрезал по живому. Отговаривать вас я не стану, Ваше Высочество, моё дело считать и предостерегать вас о последствиях.

Спорить с ним было не о чем. За все годы Германн ни разу не привёл мне цифры, нуждавшейся потом в поправке, и о нехватке денег говорил так же честно.

— Не переживайте. Герцоги нас уже профинансировали, — просто сказал я.

Остаток денег, полученных Вадбольским от Парижа и Берлина на мою смерть, ушёл в Актау, на подставное лицо, а оттуда человек Коршунова распределил их по восемнадцати счетам. В казне этих денег нет, и в бюджет они не попадали. Ими я и оплачу то, о чём не следует знать никому из моих врагов. Такую жизненную иронию я любил больше всякой другой: враг сам платит за собственные похороны и до последнего об этом не догадывается.

Радоваться Германн не спешил. Про эти деньги он знал с самого начала, но в бюджет их не вписывал: для него существовало лишь то, что прошло через казну официально.

— Тогда их нужно провести по книгам, — медленно произнёс он. — И по каждому из этих счетов, Ваше Высочество, придётся отвечать на вопросы Аудиторского приказа. Я однажды уже поручился за то, чего не проверил сам, и больше такой ошибки не повторю.

— И не нужно. Заведёте отдельную книгу с вашей подписью и моей, выписку о поступлении денег отправите Стремянникову под печатью. Пусть он видит сумму, а куда она идёт, ему знать незачем.

Взвесив это, казначей кивнул. По глазам я понял, что он уже прикидывает, как оформить поступление денег.

Теперь оставалось сказать главное, пока все четверо стояли передо мной.

— Срок, — начал я. — Стройку завершить до ледостава. Хоть геомантов привлекайте, хоть сами в три смены выходите, но первая плавка нужна к Новому году, а годная партия к середине весны. Про танки тоже не забывайте. Знаю, что задач много и все одинаково важные, но победа любит подготовку. Либо мы окажемся готовы, и тогда враг знатно удивится, либо мы проиграем и… — фразу я не довёл до конца, потому что все понимали, что грустным счётом на табло такой проигрыш не ограничится.

Если не успеем, однажды мне придётся вести людей на чужой барьер в лоб, а такой штурм заставит нас умыться кровью.

Чернышёв сделал пометку карандашом на краю плана.

— Объект возглавит Максим Андреевич, — добавил я. — Он сам выбирает сплавы и определяет порядок испытаний, распоряжаясь людьми из списка Павла Николаевича. По допуску последнее слово за воеводой. Стройка на Глебе Аристарховиче. Сверх сметы Максим Андреевич может тратить на 15% больше под подпись Германна Климентьевича. Всё, что выше этой суммы, и всё, что меняет срок или число людей в списке, ждёт меня, как бы ни горело.

— А если одна из печей всё же треснет, пока вас нет? — спросил Арсеньев.

— Обратитесь к Вельскому, он починит, когда будет здесь по делам, а сплавы пока гоняйте на остальных. Доклады раз в неделю, Германну Климентьевичу для хранения в сейфе как и прежде, письменно, в одном экземпляре, с доставкой фельдъегерем. Прочитаю, когда приеду. По магофону о деле ни слова. Если случится беда, Павел Николаевич звонит мне и говорит, что у нас протекла крыша. Тогда я вернусь.

— У меня не протечёт, — буркнул Веремеев.

— Вот и договорились.

Пожав руки всем четверым, я вышел. Проходя по коридорам и поднимаясь по лестницам, я думал о том, что двенадцать человек знают название проекта, а это уже много, что следующие две недели я не проверю ни единой цифры из тех, что прозвучали у верстака, и что, если там что-нибудь пойдёт не так, спросить будет не с кого, кроме себя.

Когда я поднялся к портальной станции, над острогом уже смеркалось. Под навесом у погрузочной площадки стояли обитые жестью ящики артефактора, а рядом два сундука походной лаборатории, от которых молодой алхимик Зарецкого не отходил ни на шаг, хотя вокруг стоял караул. Полина сидела на крайнем ящике и листала записи Оболенского, придерживая страницы, чтобы ветер их не переворачивал. Василиса и Сигурд, стоя поодаль, молча смотрели на арку. Хоакина привезли из Владимирского штаба Стрельцов за час до меня. Успев сменить дорожную куртку на приличное пальто, он поклонился мне с достоинством.

Синеус ждал у самой арки. Он курил, отмахивая дым в сторону от рунных контуров, и гонял по костяшкам пальцев медную монету.