Инквизитор. Охотник на попаданцев 3 (СИ), стр. 39

Копия перерисованного послания лежала у меня во внутреннем кармане, и я запретил руке даже дёргаться в ту сторону.

— В сектантском деле переводчик проходит один, — ровно сказал я и повернулся к Паше: — Бак у генератора недельный, выработан досуха. Посчитай расход, должен сойтись день в день.

Паша кивнул и открыл рот рассказать про расход, но от зева долетели голоса. Трое из технической группы сматывали втоптанную ленту и прилаживали фонари, собираясь войти вниз, раз уж хозяева следов вышли оттуда живыми.

— Стоп! — Паша развернулся всем корпусом, и голос стал командирским, какого я за ним не замечал. — Никто никуда не идёт! Час внизу — десять суток здесь. Вы что, в командировку на квартал собрались? От порога три шага назад, и без меня к нему не подходить!

Группа отхлынула от зева. Паша обернулся ко мне, стянул очки, и глаза у него горели как у мальчишки над разобранным будильником.

— Подробности с тебя. Все. Но потом, — он глянул на Соколова и осёкся, вспомнив, кто тут старший.

А Соколов смотрел не на него. И не на меня. Всё время моего доклада он смотрел на Машу.

Технический отдел разворачивался, как разворачивается хорошая часть: без суеты и без единого лишнего человека. Каждый был занят своим делом. От машин к зеву протянули шнур с флажками, у входа встали козлы со столешницей, на неё легли журналы в клетку, кто-то уже нумеровал мелом ящики. Паша ходил вдоль этого хозяйства и раздавал команды: это сюда, это не трогать, будем делать так.

Соколов от суеты отвернулся. Отошёл на пару шагов, к плоскому камню у тропы, и потянул за собой Машу на разговор. Я с Волковым стоял недалеко, так, что, усилив слух, мог разобрать слова.

— Присядьте, барышня, в ногах правды нет, — он повёл ладонью на камень, сам остался стоять. — Семнадцать дней — не шутка. Как они вам?

— Час сорок, — сказала Маша. — Семнадцать это снаружи.

— И то верно. Что ели?

— Своё. Галеты, мясо. Ещё до спуска, сразу после боя.

— Спали?

— Не успели.

— Страшно было?

Маша помолчала ровно столько, сколько занимает честный ответ.

— Внизу — нет. Наверху да, когда небо в проёме замигало.

Соколов покивал, неспешно, по-стариковски, и вопросы дальше пошли такие же неспешные, домашние: почему именно тут оставили мотоциклы, кто первым шагнул за порог, гасли ли лампы внизу. Он не давил. Он именно что беседовал, так вежливо, участливо, с той мягкостью, за какую его любят свидетели и не любят подследственные.

Маша держалась своим способом — короткой правдой. Ни одного лишнего слова, ни одной лжи: такую беседу не поймаешь на противоречии, потому что его нет.

Три недели назад этот вежливый человек застрелил грузчика на челноке. Не довёз до допроса, не дослушал — «шестой род, исполнено». Грузчик оказался невинным, возможно, очень даже важным свидетелем. Очнулся в покойнике, как и Анна Снежная. Он убил невинного. А Волкова учит он. Вот только чему?

И ведь не подкопаешься: Соколов чист. Бросил свои дела, приехал искать пропавших. Орден тем более никто ни в чём не заподозрит. Потому и течёт безнаказанно.

— Тишина от вас, барышня, — сказал вдруг Соколов всё тем же домашним тоном. — Я человек старый, слышу всех, привычка. А у вас — тихо. Не сочтите за упрёк.

— Медальон, — Маша тронула воротник. — Мне сказали носить, не снимая. Ношу.

— И правильно сказали, — старик кивнул, глядя на неё сверху. — Такую «тишину» я встречал. Редкая работа.

Он перевёл взгляд на меня. Но ни сказал ни слова, в глазах только стариковское внимание.

— Береги напарницу, Игорь Юрьевич, — сказал Соколов, проходя мимо.

И направился к машинам, к Паше.

Я проводил его взглядом и положил услышанное в копилку, туда же, где лежали лист вверх ногами, тёплый голос над мёртвым грузчиком. «Такую тишину я встречал». Этот человек знал, чья это работа. Этот человек вообще знал больше, чем показывал.

— Пойдёмте поедим, — Димка поманил нас с Машей, — вы же, наверное, проголодались?

— От горячего точно не откажусь, всё же почти три недели без еды, — улыбнулся другу я.

Полевую кухню поставили ниже по распадку, с наветренной стороны: от дальнего края, где группа в первые дни жгла туши, ещё тянуло палёным. Котёл, дым, ряд перевёрнутых ящиков вместо лавок. Повар навалил нам жаркого по самые края и добавил сверху, не спрашивая.

По моим часам горячего мы не ели полтора суток. По всем остальным часам империи шёл восемнадцатый день. Желудок принял сторону империи. Я оглянуться не успел, как миска ополовинилась.

Маша тоже ела с аппетитом. Волков сидел напротив, дул на чай и рассказывал.

— Пять дней мы вас искали, — говорил он. — Полста вёрст закрытой земли, ни дорог, ни деревень. По земле — дохлое дело. Я это на второй день понял, в итоге выпросили аэроразведку. Лес и лес, распадок и распадок… а потом уже под самый вечер пилот углядел дорогу. Просека под кронами, аккуратная такая, и ведёт из ниоткуда в никуда. Так не бывает. Ну мы с утра и отправились разбираться. Поехали по ней — и упёрлись в это хозяйство. Туши лежат стреляные, мотоциклы у дыры стоят, вас нет. Дальше сам знаешь: спустились до порога, поорали в глухоту, вернулись, доложились. Пока группу собрали, пока Павел свои телеги снарядил…

— А как же группа зачистки?

— Эти-то сразу за нами примчались, — Димка махнул куда-то в сторону, — и стали тут всё по квадратам описывать. Вот, считай, почти две недели только этим и занимаются.

— А вы с Соколовым, выходит, при группе так и живёте?

— Если бы, — Волков отхлебнул. — Нас Филипенко к себе сразу вызвал и на другое дело бросил. Вербовщиками занимаемся.

— Как Берёзов в Серове? — вспомнил я подвал в его доме.

— Ага.

— А тут тогда какими судьбами опять оказались?

— Выдернули. Взяли тут одного подозрительного типа на подходах к лагерю. Всё крутился рядом, вынюхивал. Ну и вызвали нас: мы объект открывали, а лучше Аркадия Платоновича, сам понимаешь, никто в голову не войдёт.

— А что за человек вынюхивал? Сектант?

Волков поставил кружку, осмотрелся.

— Помер. Его в беспамятстве держали, по всей новой науке, — и всё равно татуировка дожгла. Нам это уже в «Серове» при выходе из портала сообщили. Ну, думаем, раз собрались, то доедем, глянем. А тут ты из дыры лезешь. Хоть не порожняком съездили.

— Щупальце у него на предплечье?

— Кончик. Хвостик в три пальца.

— У здешних смотрителей — по одному щупальцу, — я отодвинул пустую миску. — Рядовые. Такой объект — и расходная охрана. Всё ценное увезли раньше.

— Колея на лесной дороге читалась хорошо, видать, много грузовиков каталось.

Эта информация сходилась и с моим давним мнением, что лагерь перенесли куда-то за внешнее кольцо миров.

— К зиме мы с Соколовым дожмём вербовочную ветку, — вдруг стал серьёзным Димка. — А то ты меня уже обогнал по службе. Годы идут, а я всё во вторых числюсь.

— Догонишь, не сомневаюсь, ещё у тебя в подчинённых числиться буду, — хохотнул я и ткнул друга в плечо.

Маша ела кашу, не поднимая глаз, и ложка у неё шла всё так же ровно.

От машин прибежал технарь без плаща, с планшетом.

— Павел Дмитриевич велел доложить: входной камень срисовали, сверили в четыре руки, пакет готов. Шифрованной почтой в столицу, первым бортом.

— А читать это кто станет? Есть кому? — поинтересовался я.

— Старая школа, — ответил технарь. — Столичный университет, кафедра древностей. Полторы души на всю империю, обе в летах. Будут года два разбираться со своими словарями. Направление это было признано неперспективным ещё век назад.

Копия послания в кармане потяжелела. Ей предстояла другая почта.

— Если минутка будет, подойдите к Павлу Дмитриевичу перед отъездом, он очень просил, — обратился ко мне технарь перед тем как уйти.

Через пятнадцать минут мы подошли к спуску в храм.

Там сошлись старшие: Соколов, Киселёв и начальник группы зачистки — сухой немолодой инквизитор с журналом под мышкой. Мы с Машей встали чуть в стороне, но нас никто не отсылал.