Инквизитор. Охотник на попаданцев 3 (СИ), стр. 37

Я тронул рез пальцем. Дерево тёмное, боковина в паутине, а кромки реза светлые, острые, ни пыли в бороздках, ни потемнения.

Свежий рез на старом дереве. Отметил — и отложил: сначала копия, выводы потом.

— Маша, организуй мне свет.

Достал блокнот, карандаш. Память у меня инквизиторская, страницу фотографирует до запятой, но держать её постоянно не стоит. А бумага не устаёт и не просадит источник. К тому же копию можно кому-то показать.

Я сел на отодвинутое кресло, открыл блокнот на коленях и начал перерисовывать, знак за знаком.

Работа пошла медленная, монашеская. Знаки чужие, рука постоянно норовит округлить их под привычные буквы, но нельзя, каждый угол может оказаться смыслом. Строчка. Проверка. Следующая. Маша сняла с кронштейна в библиотеке лампу, размотала провод до предела, и свет лежал на боковине ровно, без теней.

— Ты третий раз уже в карман лезешь: как только в комнату вошли и дважды, когда знаки переписывать стал. Что там у тебя?

От неё не спрячешь. Да я и не прятал.

— Кисет.

— Ты же не куришь.

— Не мой. Ушинского.

Имя она знала — его знали все, кто прошёл «Орск». Пленник, которого увёл один из главных сектантов у нас из-под носа.

— В деле он проходит переводчиком секты. А тебе он кто?

— Мой родовой учитель. Учил меня всему, что я знаю, ещё до ордена, на Сахалине, — говорить под шорох карандаша выходило проще, чем глаза в глаза. — Географии, счёту, языкам. Древние письмена читал, как мы с тобой газету. Тринадцать лет назад ушёл утром гулять и не вернулся.

Лампа в её руках не шевельнулась.

— А через месяц не стало моих. Отца, матери, сестры и братьев. Расследованием исчезновения людей занимался мой будущий наставник по ордену Пётр.

— И кисет он забрал тогда.

— Как улику. Носил тринадцать лет — трубку давно бросил, а кисет носил. Перед колониями выложил мне на стол: «боюсь, мол, потерять», — я довёл знак до угла, сверил с резом. — Думал, на память оставил. А это была не память. Эстафета.

— А теперь ищешь ты, — подвела итог напарница.

— Теперь я.

Маша перевела взгляд на рез, на строчки, на перечёркнутого осьминога под ними.

— Тогда, может, это он тебе и оставил.

Я не ответил. Продолжал вести карандашом знак за знаком и думал о том же.

Строчек в резе — двадцать две. К десятой рука приработалась, знаки пошли ровнее. Маша больше ничего не говорила.

Свет погас. Сразу весь и разом, как отрезало: коридор, библиотека, лампа в Машиных руках.

Тьма накрыла подземелье без единого проблеска.

— Игорь⁈

— Стою, — сказал я в темноту. — Не двигайся.

Тьма под землёй — не городская. В ней нет ни щели, ни отсвета: хоть закрывай глаза, хоть нет, разницы никакой. Только шорох Машиного плаща да собственное дыхание.

Руку засунул во внутренний карман. Латунный корпус, вмятина под большим пальцем, гравировка ордена под указательным. Зажигалка. Тут же вспомнились слова наставника: «Спичкой пусть в отчётах чиркают. В поле держи огонь под рукой».

Колёсико. Искра. Огонёк.

Я прикрыл его ладонью, как на ветру, хотя ветра тут не бывало отродясь. Как только я появился в ордене, наставник не давал мне пропасть, да и теперь продолжает помогать.

— Керосинки, — сказал я, — в коридоре, у дверей.

Зажгли две. Свет от них пошёл другой, чем от лампочек, — тёплый, живой, с мягкой каймой. Тени по стенам камеры качнулись и встали.

А что с электричеством? Бензин в генераторе кончиться не мог, бак был залит по самую горловину. Значит, не топливо.

Провод? Наверху бродят осиротевшие твари, возможно, задели времянку лапой; сорвать скобу, перегрызть провод — дело одной секунды.

А, может, генератор? Свеча, магнето, что угодно. Машина, вроде, армейская, добротная, но безотказных машин не бывает, проблемы могут возникнуть у любой.

— Чинить пойдём? — Маша подняла керосинку повыше.

— Пойдём. Но сначала дорисую. Четыре строки осталось.

Девушка кивнула и присела на подлокотник кресла. Она взяла керосинку обеими руками и протянула её вперёд, свет лёг ровнее, ещё лучше освещая рисунок.

Карандаш зашуршал. Строка. Проверка. Строка.

— Поэтому мы вдвоём? — спросила Маша. — Соколов же предлагал на утро поехать вместе с полицией.

— В ордене где-то течёт, не хотел, чтобы сектанты были предупреждены.

— Течёт? — зацепила суть она.

— Не спрашивай, откуда, не знаю. Знаю, что течёт, — сказал я и сам удивился, как просто это было сказать ей вслух.

— А я, выходит, не теку.

— Ты ни разу не соврала мне в деле.

Вот и всё признание, на какое я способен. Маша не ответила, только подвинула огонь чуть ниже, туда, где мне было нужнее.

Я дописал последнюю строку, срисовал осьминога и черту поверх него наотмашь, как в оригинале. Потом на минуту включил инквизиторскую память: сфотографировал рез, сфотографировал копию, наложил. Совпало до угла. Погасил память, пока не начала жрать своё.

Блокнот в карман.

— Всё. Пойдём чинить свет.

Обратный путь при керосинках получился другим: тени шли с нами, вырастали на поворотах, дубовые двери поблёскивали, как мокрые. Коридор. Зал. Восемь граней в керосиновом свете стали ниже и ближе, чем при электричестве.

Я поднял глаза вверх по спуску, к выходу, — и не понял, что вижу.

Проём был сначала алым, потом серым, тёмным. Но пока мы подходили, и я оглядывал провода внизу зала на повреждения, он опять начал сереть, а потом краснеть, светлея.

Вечер. Ночь. Утро.

Снаружи сгорела целая ночь. Две-три моих минуты тут на полсуток сверху. Не три к часу, как в «Орске». Сотни к часу.

Небо в проёме менялось, как вода в шлюзе: наливалось светом и сливало его, ровно, беззвучно, раз за разом.

— Игорь, — сказала Маша, — что это со светом?

— Это не со светом.

По хребту, от затылка вниз, прошёл холод. Тело всё поняло раньше головы, как когда почувствовало глушака за спиной.

Я нашёл собственный пульс. Частил. Придавил его до ровных шестидесяти, на то и маг жизни, чтобы сердце слушалось.

Улики выстроились сами, разом, как патроны в барабан. Мебель только со склада, а фасон старьё: не со склада, просто тут не шло время. Свежий рез, а резали его годы назад. Источник, что совсем не наполнялся. Керосинки у каждой двери, заправленные при живом электричестве: хозяева знали, что генератор наверху выгорит всего за пару часов внизу.

Темпоральный карман. Опять.

Это насколько я везучий, что второй подряд храм оказывается с таким свойством. «Не, навряд ли», — сказал у входа, между галетой и глотком из фляги.

Дважды отмахнулся от одной и той же мысли.

Инквизитор, называется.

— Карман, — сказала Маша.

— Карман.

— Как в «Орске»?

— Хуже. «Орск» — третий: час к трём. Ордену известны три класса, дальше классов нет, — я смотрел, как проём наверху всё больше и больше светлел. — Этот уже за известной шкалой.

— Сколько мы здесь? — спросила Черкасова осевшим голосом.

Я повернул запястье к керосинке. По циферблату мы тут пробыли час сорок. Часы в кармане идут честно, по внутреннему времени, им-то всё равно. Час сорок на такой кратности…

— Недели две, — сказал я. — Может, три. Точно узнаем наверху.

— Нас же… — она осеклась. — Нас уже списали.

Вот именно. Соколов знал одно слово: заповедник. Полсотни вёрст закрытой земли, ни дорог, ни деревень. Ищи двоих на такой площади. Для ордена мы давно не опоздавшие, а пропавшие без вести.

И ещё одно я понял, стоя над этой пропастью из минут. Секта не просто пряталась тут. Такой карман — не схрон, каких у них по сетке десяток. Этот особенный. Вот почему они так долго не хотели уходить и переносить свою тренировочную базу отсюда. Но причём тут библиотека и узник, которого держали именно здесь, а не в любом другом подвале империи?

Додумывать буду наверху. Здесь каждая секунда стоила минут наверху.

Стоять и считать дальше не имело смысла. Я посмотрел на порог у последней ступени.