Инквизитор. Охотник на попаданцев 3 (СИ), стр. 22

По этим бумагам я понял, что таких фильтров на всю империю как минимум пять. Один на большой земле и по одному на каждый стихийный сектор колоний: воздушный, земляной, огненный, водяной. Берёзов держал земляной.

М-да…

Выходит, я подрубил секте целый сектор вербовки. Один из пяти каналов теперь почти пуст, и пуст потому, что я остановил Берёзову сердце в ухинской гостинице, не зная ещё, чьё дело рву. Где сидят остальные четверо, в бумагах ни слова. Но теперь я хотя бы знаю, что их надо искать.

Я сложил листы в стопку, подровнял края, подержал под ладонью.

Ну вот и свиделись, Берёзов. Поздновато только. Тебя бы в то кресло внизу да расспросить по-человечески, ведь ты наверняка знаешь, где теперь мой учитель.

На дне жестянки лежали ещё три листа, сложенные пополам. Ведомости приёма людей в тренировочный лагерь, уже после берёзовской фильтрации. И в углу каждого чужой рукой: литера «К» и две цифры.

Эту литеру я уже видел. Записная книжка Сергеева, главы каравана, которого я убил под «Данилино».

Я разложил три бумаги рядом, углом к углу. Одна литера, но три разных числа. Одной рукой на всех трёх.

Будь это фамилия или чиркушка — число стояло бы одно. А оно гуляет от бумаги к бумаге. Сергеев — один узел. Берёзов — другой. Лагерь — третий. Значит, «К» — не человек и не подпись. «К» — сетка, относящаяся к земляному сектору миров. Перевалки по номерам — как станции на одной ветке, и груз с реципиентами идёт от узла к узлу, к самому дальнему.

К какому именно? Непонятно.

И что самое противное — ни в одной бумаге не упоминалось ни о таинственной «Андреевке», ни о номере колонии.

Тот серовский лагерь, про который говорил Пётр, секта свернула и вывезла.

Найти его след надо во что бы то ни стало. Там могли остаться улики, которые выведут на «Андреевку» и на Ушинского.

Взял конфискованные бумаги с собой, лично покажу их Филипенко.

Через пять минут я наблюдал, как полицейские грузили в микроавтобус коробки с тетрадями Берёзова. Волков таскал и ворчал, что не нанимался в грузчики. Соколов стоял на веранде, набросив наконец плащ, и осматривал улицу.

Я вышел за калитку, к «Уралу». Уложил бумаги в боковую сумку, поправил клапан. И, разгибаясь, скользнул взглядом по противоположной стороне улицы.

Дом напротив. В один этаж, с мезонином, ставни внизу прикрыты. Самый обычный дом, если не знать, на что смотреть. А я знал. У Берёзова палисадник хоть и зарос, да полот этой весной, а тут трава по пояс и не примята. Дорожка от калитки к крыльцу не топтана. На ступенях сухие листья, никто не входил и не выходил парадным. В таком доме не живут.

А занавеска на окне мезонина чистая. Светлая, не выгоревшая, стекло вымыто, в отличии от остальных. Из этого окна видно и калитку Берёзова, и его крыльцо, и весь двор как на ладони.

Идеальное место для слежки.

И вдруг занавеска дёрнулась.

Чуть-чуть. На палец. Так дёргается ткань, когда от неё резко отнимают руку.

Я прошёлся лёгким сканом по дому напротив — пусто. Так бывает в двух случаях: либо там и впрямь никого, либо у того, кто внутри, артефакт защиты, который глушит и ментал, и всё прочее. А движение занавески я видел своими глазами. Значит, второе.

Можно было ударить направленным, выжать источник в ноль, и, глядишь, продавил бы чужую защиту. Но впереди могла быть драка, а всю силу на один скан в поле не кидают.

Значит, в мезонине всё же кто-то стоял. И давно. Смотрел на дом Берёзова день за днём, из тёмного пустого дома, а сегодня увидел нас. Чёрный микроавтобус инквизиции. Две полицейские машины. Полдюжины человек во дворе и троих в чёрных плащах.

«Любитель»?

Тот, что рылся в шкафу и не нашёл. Он не ушёл из квартала, а перебрался в пустой дом через дорогу и сел сторожить.

Но почему не вышел?

Значит, ему есть, кого бояться, возможно, сектантов, а возможно, и нас в чёрных плащах.

Простой иномирец?

Ведь для него, что мы, что сектанты — все на одно лицо.

Что орден, что секта: и те и другие приходят за такими, как он, и увозят в свои подземелья, а обратно уже никого не выпускают просто так. Он не знает, кто мы. Он знает только, что за ним пришли.

Я не успел додумать.

За домом стукнула дверь.

Секунда.

Другая.

Раздался звук стартера мотоцикла.

Моё тело сорвалось раньше головы.

Я уже сидел в седле. Газ.

— Игорь⁈ — крикнул Волков с веранды.

Мотор взвыл и поймал обороты.

Раздался грохот, и в двух домах от нас на дорогу вылетел спортивный «Иж».

Я бросился на «Урале» вдогонку.

Глава 11

«Иж» уходил.

Спортивная машина легче «Урала» и злее, и на прямой это решало всё. Я вжал газ до упора, мотор взвыл, но разрыв не сокращался. Двадцать метров. Двадцать пять.

Беглец прижался к баку, и лишь ярко-синяя куртка трепыхалась от встречного ветра.

Обеденное время, Серов в жару был безлюден: все попрятались по теням.

По прямой он меня сделает.

Я понял это на первой же сотне метров и перестал выжимать на полную. Брать беглеца буду не скоростью.

Город мал.

Серов с петербургский район: тракт, склады, депо, узлы разгрузки. Город не жил сам по себе, он обслуживал дорогу и устроен под одно: чтоб груз прибыл, переместился и ушёл дальше. Спортбайку тут нужна прямая, длинная и пустая. А прямых раз-два. Дальше переулки старого города, дворы, эстакады, крытые ангары, тупики. Там лёгкость мотоцикла не в помощь, хотя всё равно передвигаться удобнее, но главное преимущество — это знать, как срезать.

Беглец это знал, в отличие от меня.

Он не пёр напролом к окраине, за стену, где спортбайк ушёл бы от «Урала» в чистое поле за минуту. Беглец крутил по кварталам. И крутил грамотно: не дёргался, не газовал зря, в поворот входил по дуге, сбрасывал на входе, и тянул на выходе. Так ездит не обыватель на угнанной машине, а человек, который не первый год в седле.

Нырнул в арку склада, прошил насквозь разгрузочный двор между штабелями, выскочил с другой стороны и снова ушёл в переулок.

Заяц. Запутывал след.

Я держался только благодаря опыту езды по питерским дворам. Когда беглец разгонялся по прямой и отрывался, я в итоге догонял его, срезав пару углов, или нырял через двор и снова садился на хвост.

Во дворах я ориентировался на ходу: открыты ли ворота, сквозной ли проезд, не встала ли поперёк фура.

Впереди распахнутые ворота крытого ангара. Беглец влетел туда, не сбросив. Я следом.

Внутри полумрак, высокие стеллажи в три яруса, проходы под погрузчик, под потолком крюки и тали на цепях. «Иж» шёл между рядами, мелькал в просветах: синее, серое, синее. Беглец объехал паллет с реактивами, чиркнул подножкой по бетону, выправился. Я гнал за ним по соседнему проходу. Цепь тали задела меня по плечу, с лязгом качнулась за спиной. Грузчик с вилами шарахнулся к стене, выронил ящик — стекло брызнуло по полу. Мы вылетели в дальние ворота, яркий свет ударил в глаза.

Дальше пошла разгрузочная эстакада. Фура поперёк проезда, борт откинут, мешки штабелем уложены у пандуса.

Сорок метров.

«Иж» нырнул под борт, не сбросив газ. Беглец прижался к баку, прошёл в ладони от борта.

Двадцать метров.

Грузчик с мешком шагнул назад, в проезд.

Под фуру мне не нырнуть. Я бросил «Урал» вправо, обошёл грузовик сбоку, плечом снёс пустую бочку, она с грохотом покатилась за спиной. Вылетел обратно на улицу.

«Иж» шёл там же, в полусотне метров. Не скрылся.

Узкая улочка старого города загнулась под уклон. Навстречу полз водовоз с прицепом. Беглец пронёсся мимо впритирку, по самой стене, не сбросив. Водитель шарахнулся, прицеп завилял из стороны в сторону. Я ушёл на тротуар, между стеной и столбами освещения, чиркнул зеркалом о кирпич, оно погнулось.

Сзади заорал водитель, что-то про байкеров, а потом про инквизицию. Хотелось на него посмотреть, но не стал оборачиваться — некогда.