Русская Америка (СИ), стр. 37

Пакет он принял у меня обеими руками, оглядел печати на свет и сунул за пазуху. Расписку писал карандашом, на колене, и одну букву переправил дважды.

— Капитану скажите, что я его неделю поминал, — сказал он, отдавая мне листок. — Ласково.

И засмеялся, в первый раз за всю неделю, сколько я его знал.

На шлюп я вернулся, когда галиот уже ставил паруса. Солнце встало за горами, и светлее в гавани от этого не стало. Над водой висела морось, и свет шёл серый, отовсюду разом. Галиот прошёл мимо нас медленно, накренясь под ветром, и шкипер на корме не обернулся. Я стоял у борта и смотрел, как парус уходит за мыс, сперва нижний край, потом верхний. Правую руку у меня свело от плеча до пальцев, как сводило после ночей над списками, и я разминал её левой, глядя туда, где только что был парус. Шестьдесят одна строка, писанная мною, и лист капитанской рукой шли теперь в Петропавловскую гавань, оттуда в Охотск и дальше через всю Сибирь, и догнать их я уже не мог.

Головнин вышел наверх в восьмом часу, одетый по форме, выбритый, и остановился у меня за спиной.

— Вершинин, — сказал он. — До съёмки с якоря ревизия складов идёт своим порядком. Провиантский магазин завтра в восемь, при Семёнове. Мука и солонина, на порчу. Считать будете до дна.

Строку из шкиперской книги я помнил наизусть. В среду я всё же попросил у капитана книгу, которую он держал у себя с апреля, и сел над ней у него в каюте, у угла стола. Капитан писал своё и ни о чём меня не спросил. Память меня не подвела. Три места при лекарской части стояли одной строкой, за портсмутским нумером, с хвостом у семёрки, и против строки моим почерком, рукой Пестова, было приписано, что места осмотрены и признаны чистыми. Что в местах, строка не говорила, и говорить ей не полагалось. Шкиперу надо знать, сколько мест и где они лежат. Опись, по которой Лобанов принимал их в Кронштадте, где-то была, только писал её не он и у себя её не оставил. Да и по такой описи считают одни места.

Опись того, что внутри, тоже где-то была. Такое собрание из шкафов по одному слову не выносят. Банки в Кунсткамере стоят под нумерами, и каждый нумер вписан в книгу собрания, с названием препарата, рукой хранителя. Нумера на наших ярлыках тёрли скипидаром, и всё же по одной этой книге можно было бы сказать, каких банок нет в шкафу и что лежало в нижнем ряду третьего места. Книга стояла в Петербурге, на Васильевском острове. Сверять мне было не с чем.

Лобанов принял места закрытыми и думал, что везёт посольское вино. Лист Тихонова я помнил до штриха, двоих у мешков и бурое, вытянутое из-под рогожи. Когда Тихонов это видел и видел ли сам, я так и не спросил. Спрашивать человека о том, чего он, может быть, не помнит, я не стал бы и теперь. Кроме вмятины с пятном на дне, у меня не было ничего.

На трапе, выходя от капитана, я столкнулся с Лобановым. Он посторонился, прижавшись к поручню, и шапку снял.

— Пётр Севастьянович, опись, по которой вы места принимали, у кого осталась?

— У того, кто давал, Андрей Ильич, — сказал Лобанов и пошёл вниз, не оглядываясь.

В лазарет я спустился следом за ним и сказал Скородумову, что сверять нам не с чем, книга собрания осталась в Петербурге.

— А ежели отписать туда, вашбродь? — спросил Скородумов. Он сидел у стола над журналом погреба и чинил карандаш. — Пусть по своей книге и скажут, чего нет.

— Отпишем, Владимир Гаврилович. Письмо пойдёт туда полгода и назад полгода, а мы к тому времени сами будем в Петербурге. Вещь же будет там, где она есть.

— Год, — сказал он и сдул стружку с ножа. — За год и спирт в банке выдохнется.

Андрей щипал корпию на бухте каната у двери и слушал нас, не поднимая головы. Нитку он тянул длинную и ровную и укладывал в корзину рядами, как показал ему Прошка.

— Это вы голову ту ищете, вашбродь? — спросил он. — Про которую Прошка на баке сказывал?

— Прошке за это ещё будет, — сказал я. — Чего нет, того и ищу.

— А что там было?

— Не знаю.

Он помолчал, вытягивая нитку.

— Тогда как узнаете, что нашли?

Я отложил перо. Скородумов засмеялся в кулак, и я засмеялся тоже, потому что мальчишка был прав.

Головнин смотрел вмятину сам, утром четвёртого, и Семёнов при нём согласился места до съёмки с якоря не укладывать, под свою печать и под капитанскую расписку. Пакля так и осталась на полу горстями, в том порядке, в каком я её вынимал. С провиантским магазином я управлялся к полудню, а после полудня шёл в склад, садился над ней на бочонок и сидел, пока не начинали мёрзнуть ноги.

В четверг туда пришёл Антипатр. Звать его я не звал. Он постоял в воротах, привыкая к темноте после дневного света, снял шляпу и подошёл к месту.

— Капитан сказал утром, над книгами, — объяснил он. — Сказал и поглядел, что я отвечу. Я ничего не ответил и пришёл.

Он присел на корточки у разложенной пакли, неловко, как сидел у старухи в бараборе, и полы сюртука легли на пол. Минуту он разглядывал паклю, ничего не трогая, и я слышал, как он дышит носом. Потом взял горсть с того края, где нижний слой лежал нетронутый, и горсть из тех, что я вынул над вмятиной, и подержал их на ладонях рядом, взвешивая.

— Эту клали жгутом, — сказал он и качнул левой ладонью. — Скручивали и обкладывали по кругу. Укладчик хороший был, у него каждый жгут на своём месте. А эту положили пластом. — Он качнул правой. — Её вынули, Андрей Ильич, и положили назад. Аккуратно положили, прядь к пряди. Второпях так не кладут, второпях суют комом. И впотьмах так не уложишь.

— При огне, — сказал я.

— При огне и не торопясь. И знал, что гнёзда считают поверху. — Антипатр опустил обе горсти на место, каждую в свою кучку, и вытер ладони о колено, сгоняя паклевую труху. — Верх ему был не нужен, верх он и не тронул.

— А десятое гнездо? Оно было пустым ещё до меня.

Антипатр перебрался на коленях к верхнему ряду и потрогал паклю вокруг десятого гнезда, не вынимая. Я наклонился следом.

— Это брал другой, — сказал он. — Тут пакля надёргана клоками и запихана назад как попало. Этот торопился и брал, что лежало сверху. Тот, что снизу, никуда не спешил.

Он вернулся к нижнему слою, переменил колено и оперся рукой о штабель, пережидая, пока отпустит затёкшую ногу.

— Вьюки с Охотского тракта так чистят, я мальчишкой в Иркутске видел. Снизу. Верх у вьюка любой приказчик ощупает, а под низ лезть ему лень. В Охотске после выучились разбирать до дна, да поздно.

Пальцы он сунул во вмятину и провёл по стенке.

— А это клали в Петербурге. Пакля тут слежалась по форме, как в гнёздах наверху, за долгое время. Вещь лежала здесь с самого начала, её клали вместе со всеми. Подсунь её кто после, стенки бы так не держали.

— Стало быть, вынимали в дороге.

— В дороге. И тот, кто вынимал, знал заранее, куда лезть. — Он поднял на меня глаза. — Наверху девять вещей лежало на виду, а он полез под гнёзда. Под гнёзда копают, когда знают, что там.

Углы он ощупал по очереди, все четыре, и потёр пальцы друг о друга.

— Пакля по углам примята и не врезана. Дерево врезает, кожа мнёт. Ларец это или футляр, в коже. Сама вещь была внутри, а какая, по пакле не скажешь, — он встал, отряхнул колени и вытер ладони о полы сюртука. — Чужое ревизовать легче, Андрей Ильич, — сказал он. — Отцовы книги я неделю читал. А тут минута.

Ответил я не сразу.

— Своё мне тоже не далось, — сказал я. — Опись эту я писал неделю, под каждой строкой у меня четыре подписи, а нижнего ряда я не разобрал. Верил верху. Вы же мне в Рио про лук объясняли. Сверху свежий, под ним гнилой.

— Объяснял.

— Я слушал и думал, что это про лук.

Антипатр засмеялся, коротко, в рукав, и оборвал смех. Посмотрел он на меня прямо, как смотрят на ровню.

— Отец на это говорит, что недостачу вы нашли сами, — сказал он. — Это у него считалось. Кто сам нашёл, с того спрос вполовину.

— А вторая половина?