Русская Америка (СИ), стр. 29
Потом я съездил на шлюп перенести цепь на новое звено и вернулся на берег затемно.
Семёнов заходил в склад по утрам, глядел на опись через моё плечо и уходил, вздыхая.
— Мне бы склад под рыбу, господин лекарь, — сказал он двадцать четвёртого. — Юкола мокнет. Вы бы поскорее писали.
— Пишу, как велено. По предмету на строку.
— Капитан приказчиков моих который день спрашивает, — сказал Семёнов, глядя на рогожу. — По книгам у нас всё сходится, до шкуры. А этих мест в книгах нету, и чьи они, не мне знать. Чья подпись, с того и спрос, я так разумею. — Он поглядел на часового у ворот и прибавил тише: — Склад-то мой. Двенадцатый год мой. А ключ нынче у вас.
Ответа он ждать не стал и дверь за собой притворил плотно.
Литке с Врангелем ходили на промер четвёртый день, и банок, положенных у Лисянского не там, у них набралось уже три. Опись в тот день шла по третьему месту. Скородумов читал нумера, я писал, и на двадцать первой строке он меня остановил.
— Не так, вашбродь.
Я писал «Пила ампутационная, рукоять костяная. Нумера нет». Место под нумер на ярлыке было чистое, и скипидаром от него не пахло.
— Нумер затёрт, — сказал он и поднёс свечу к ярлыку. — Вон пятно, и бумага по краю покоробилась. Дух выветрился, пятно осталось. «Нет» пишут, когда так пришло. Тут он был, и его тёрли.
Прав был он. Я подвинул ему опись и перо, и «нет» он зачеркнул одной чертой и надписал сверху своей рукой «затёрт», буквами, которые стояли всякая сама по себе. Потом расписался рядом и поставил час.
В пакле третьего места Скородумов насчитал гнёзд десять, по числу вмятин. Предметов я вынул из неё девять.
— Десятое пустое, вашбродь. Его тоже писать надо.
— Пустое?
— Вмятина есть, значит, лежало. Что лежало, то и пишут.
Спорить я не стал. Пустое гнездо я записал отдельной строкой, и под ней он расписался первым. Строку эту я перечёл дважды и ничего против неё не сказал.
Свечу он переставил ближе ко мне и спросил погодя, не глядя.
— А на что лекарю это всё писать, вашбродь? Головы да кости. Нам бы живых.
— Подпись моя под ними уже стоит, Владимир Гаврилович. Пусть хоть опись под ней будет верная.
Он кивнул и прочёл следующий нумер.
В полдень я вышел из склада отогреть пальцы и увидел Жуана на берегу, у компанейской лавки. Матросы со шлюпа меняли табак на камлеи, и креолы торговались с ними. Жуан стоял посерёдке и говорил с теми и с другими, мешая португальские слова с испанскими, русские с теми, каких нахватался здесь за эти дни. Понимали его все.
— Табак bom, — говорил он креолу и показывал на пальцах. — Два камлея нет. Один камлея. Este хороший, матрос не обманет!
Креол в камлее смеялся и хлопал его по плечу, и Жуан смеялся тоже.
Подходить к лавке я не стал и смотрел издали. Ермаков шёл мимо с картовым футляром под мышкой. Жуан, договаривая, отвернулся от него к креолу, и Ермаков прошёл, не повернув головы.
У крайних вешал стояла женщина в русском платке и глядела на склад. Я решил, что ждёт приёма.
К вечеру у меня в описи было тридцать две строки, и под каждой четыре подписи, две из них с часом. Прошка нёс за мной свечу, когда мы в сумерках выходили из склада, и у ворот остановился.
— Вашбродь, а голову эту потом в землю положат? — спросил он. — А то бабы у вешал говорят, без земли она ходит. Ночью, по берегу.
— Ходить ей нечем, — сказал я.
— Вот и бабы говорят, нечем, — согласился Прошка и всё равно обошёл склад стороной.
Вечером Головнин спросил меня на крыльце, сколько строк.
— Тридцать две.
— Семёнов спрашивает, скоро ли, — сказал он. — Спрашивает третий раз.
В субботу, двадцать пятого, опись перевалила за сорок строк. После полудня я застал Тихонова у вешал, с папкой на колене. Та же женщина в платке была и сегодня на своём месте, с краю.
Рисовал он здесь пятый день, с утра до темноты, и ел, по словам кока, раз в день, когда принесут. Листы он показал мне сам, едва я подошёл. На верхнем стоял охотник в камлее из кишок морского зверя, и камлея блестела у него так, что хотелось тронуть её пальцем. Под ним сидел старик в деревянной шляпе с длинным козырьком, резной, с бисером по краю и с усами сивуча, торчащими назад. Гавань он рисовал с горы, со шлюпом на якоре, и вешала с юколой во весь берег. На последнем листе лежала байдарка в разрезе, со всеми её рёбрами, и в ней сидел гребец так, как сидели те, из партии.
— Старик мне полдня сидел, — сказал Тихонов и тронул пальцем шляпу на листе. — Снять её не дал. Говорит, без шляпы он не охотник. Я ему табаку отсыпал, так он ещё и показал, как в ней от солнца щурятся.
Линия у края не заваливалась ни на одном листе.
— Здесь мне хорошо, Андрей Ильич. Здесь всё стоит и ждёт, покуда я нарисую.
Подписать он попросил тут же. Подписывал я стоя, приложив лист к его папке, и против числа ставил час. Тихонов смотрел, как я пишу, и не торопил.
Смотрел я листы дольше, чем собирался, и молчал. Чем он закончит, я теперь помнил. Над этими листами строка эта ко мне не шла.
Письмо пришло в тот же день, с компанейским галиотом из Петропавловской гавани. Шло оно через Охотск, и имя моё на пакете было писано рукой Маршалла, крупно и угловато.
В Лиму и в Петропавловскую гавань Маршалл писал разом, и который пакет дойдёт, тот и ладно. Письмо было то самое, лимское, слово в слово, с хасларскими числами и с трубкой для тучных к Рождеству. Под ним лежал второй лист, сложенный вчетверо.
Почерк я узнал по первой строке. «Неделя пятая. Кемп кашлял четыре дня». Неделя шестая, лампа, рожа после разрезов, семь случаев на двадцать два. Всё это я читал в Кальяо в ту ночь, когда сидел над Мокеевым. Нового в листе не было ни слова. Ждал я другого и сам не знал чего.
Приписка внизу была та же, рыжеватыми чернилами.
«Отец говорит, что считать недели нет смысла, покуда нет ответа. Я считаю их по субботам, в тот час, когда вы снялись».
Лист я держал за края, и пальцы у меня, тёплые от свечи, оставили на нём два пятна. В лимском листе строка эта шла ровно, как все её строки. Здесь, к концу, она ушла книзу, на волос, на два. Сличать руку я выучился за этот месяц так, что увидел это раньше, чем дочитал. Этот лист она писала вторым, после лимского, и к концу у неё устала рука.
Её субботний час приходился здесь на пятницу, к полуночи. Вчера в этот час я спал над описью и пропустил его в первый раз с тех пор, как прочёл её приписку.
Галиот уходил назад, в Петропавловскую гавань, во вторник. Ответ я начал в ту же ночь, и первая строка далась мне легче всех, что я писал ей с Портсмута.
В воскресенье, двадцать шестого, меня разбудил колокол. Был он невелик и бил часто, и звук его уходил над водой к шлюпу. Промышленные шли в чистых рубахах, кадьякцы в парках из птичьих шкурок. Головнин с офицерами поднялся к церкви от пристани.
Утром, ещё до обедни, у вешал мальчишка лет двенадцати распорол себе ладонь ножом, которым пластали рыбу. Порез я промыл водой из своей фляги, свёл края и завязал, и он смотрел на меня, не мигая, и руку не отнимал.
— Больно? — спросил я.
— Нет, — сказал он по-русски и сморщился, когда я затянул узел. Рубаха на нём была синяя, с чужого плеча, рукава подвёрнуты до локтя.
Женщина в платке смотрела на нас издали.
После обедни я спускался от церкви мимо вешал. Женщина стояла у крайних, там же, где стояла вчера и позавчера. Я замечал её трижды и считал, что она ждёт очереди на приём и не решается войти. Креолка лет тридцати пяти, в русском платке и в торбасах из нерпичьей кожи. Больной она не была, это я видел по тому, как она стоит и как держит голову.
— Вы лекарь с корабля, — сказала она по-русски, чисто и правильно, по выучке.
— Лекарь.
— С корабля все на берег сходят?