Брошенная жена правителя Севера (СИ), стр. 52

Странное это было ощущение, ни на что не похожее. За все недели нашей совместной жизни мне доводилось видеть Хальдрима в самых разных видах — пьяным, разъярённым, полураздетым, с топором в крови, в дорогом меховом плаще, в простой холщовой рубахе, с лицом, белым от ярости, и с глазами, полными такой холодной отстранённости, что от неё стыло сердце. Я ловила взглядом его широкие плечи, замечала его крепкие руки, чувствовала на себе тяжесть его тела. И каждый раз я приучала себя смотреть на него, как смотрят на дикое животное, попавшее в один с тобою загон, — внимательно, настороженно и без всякой лишней нежности, потому что нежность с дикими зверем плохо заканчивается.

Но сейчас передо мной сидел вовсе не зверь. Передо мной сидел мужчина. И впервые в жизни — пожалуй, впервые с момента, когда я открыла глаза в этом мире, — я могла смотреть на него спокойно, без этого вечного, отравлявшего любое моё движение страха. Он не собирался меня сейчас ни хватать, ни швырять, ни тащить за волосы. Он сидел и ждал, пока я подойду к нему сама, потому что нуждался во мне.

И я поймала себя на том, что разглядываю его так, как когда-то, в той другой и почти забытой жизни, разглядывала своего мужа в нашем первом совместном лете — украдкой, исподтишка, с тем тихим женским любопытством, в котором женщины не желают признаваться даже сами себе.

Хальдрим был красив. Это я отметила теперь спокойно, как самую очевидную из всех очевидных истин, какая до сих пор почему-то от меня ускользала. И не той надменной, льдистой, северной красотой, которую я научилась за эти недели терпеть и которая всегда казалась мне продолжением его равнодушия. Сейчас, без рубахи, в свете масляного светильника, он был красив совсем по-другому — как красив человек, у которого тело сделалось таким, потому что он много лет провёл в работе и в бою, а не потому, что отражает блики на пиршественных бокалах. Широкие плечи, поджарый, рассечённый старыми шрамами живот, плотные мускулы рук — всё это было сложено так точно и так соразмерно, будто кто-то невидимый и очень внимательный над этим долго трудился. На его коже жили следы прошлого: вот тонкий старый шрам через ключицу; вот другой, неровный, на боку, от наискось вошедшего клинка; вот ещё один — короткий, белый, у самого локтя. И сегодня к ним должны были прибавиться новые — длинная рваная полоса на правом плече, ссадина на скуле, пара царапин на предплечье, бровь, которая снова сочилась через едва-едва затянувшийся рубец.

«А ведь он сегодня рисковал, — подумала я отчётливо, — ради меня».

Я отвернулась к своему столику с травами быстрее, чем следовало. У меня вдруг защипало где-то совсем близко от глаз, но я не хотела, чтобы Хальдрим это заметил.

— Ну, — сказала я, стараясь говорить ровно, — придётся потерпеть, конунг. Сначала промою тебе плечо. Потом наложу мазь. Потом перевяжу. И, может быть, даже окажусь не такой ужасной знахаркой, какой ты меня про себя считаешь.

— Я тебя такой не считаю, — спокойно отозвался он. — Я тебя совсем другой считаю, Гайлина.

— Какой же?

— Лучше помолчу, — в его голосе прорезалась едва заметная улыбка. — Вдруг ляпну что-то не то. А то ведь я сейчас в твоей власти.

Я не сдержалась и фыркнула. Подошла к нему с горшочком в одной руке и чистой влажной тряпицей в другой. Опустилась рядом на колени, на тёплую медвежью шкуру. И невольно отметила, что в этой комнате теперь всё устроено для удобства, и что устроил всё это именно Хальдрим.

— Покажи плечо.

Он молча отвёл здоровую руку в сторону. Повернулся ко мне так, чтобы свет от светильника как раз падал на рану.

Я наклонилась. Рана была не страшной — ни глубокой, ни рваной, какой могла бы оказаться, если бы балка прошлась по нему всей плоскостью. Это была длинная, неровная царапина от расщепившейся доски, прошедшая поверх плеча и пересёкшая ключицу. Кровь к этому времени уже почти перестала идти, осталась лишь тёмная корочка с тоненькими, ещё свежими подтёками, и от меня требовалось всего-навсего тщательно её омыть, чтобы не загноилось. Я обмакнула чистую полоску ткани в тёплый отвар и аккуратно, едва касаясь, провела вдоль раны.

Хальдрим даже не вздрогнул. Только мышца у него под кожей короткой волной прошла к шее и сразу же успокоилась.

— Больно?

— Терпимо.

— Это потому, что ты ничего не знаешь о настоящей боли.

Он коротко рассмеялся.

— Я столько раз был в бою, Гайлина, что ты, кажется, преувеличиваешь моё невежество. Я очень многое знаю о боли, можешь мне поверить.

— Я не о такой боли, — я снова обмакнула полоску, снова провела. — Бой — это совсем другое. Бой происходит и заканчивается. А есть боль, которая остаётся надолго. Иногда — на годы. И вот её мужчины переносят гораздо хуже женщин.

— Что же это за боль?

Я посмотрела ему прямо в глаза и ответила:

— Боль за любмых людей.

Хальдрим только фыркнул и отвернулся. А я не утерпела, чтобы не спросить:

— Зачем ты сегодня это сделал, Хальдрим? Зачем рисковал собой?

Он некоторое время молчал, всё также не глядя на меня. Затем произнёс:

— А разве я мог поступить иначе?

— Не знаю... Ты же... — я не договорила и потупила глаза.

Хальдрим наконец повернулся и смерил меня взглядом. Я полагала, он сейчас начнёт допытываться, вызнавать и не успокоиться, пока не получит ответ, который я не хотела произносит вслух. Однако он спросил о другом:

— Где ты этому научилась? Лекарству.

Я поразмышляла, что ему сказать, и заговорила так, словно отвечаю на самую обычную застольную беседу:

— Дома, конечно. В Лясовице всегда жили старые знахарки. Одна из них и научила меня разным премудростям.

Я говорила всё это спокойным голосом и удивлялась сама, до чего складно у меня выходит. На самом деле я не знала ни знахарки, ни как реальная Гайлина училась врачевать. Её детство я помнила обрывками — возможно так, как Гайлина сама помнила о себе. Но в её воспоминаниях не сохранилось подобных эпизодов. Знахари, разумеется, были, но Гайлина не умела того, что умела я. Свои знания я получила из своей прошлой жизни. Однако получилось похоже на правду. Хальдрим, во всяком случае, поверил.

Глава 73.

— Это удивительно, — после некоторого молчания сказал конунг. — Я никогда раньше не слышал, чтобы дочь Владыки сама училась знахарству. Из той среды, к которой ты принадлежишь, девушки обычно ничем подобным не интересуются — они интересуются нарядами, песнями, тем, как обворожить будущего мужа. И, в крайнем случае, верховой ездой.

Я перестала промокать рану и подняла на него глаза.

— Это, — сказала я с самой невинной интонацией, — не Виндис ли ты сейчас описываешь, Хальдрим Стормольф? Уж не сравниваешь ли ты меня с ней?

Он застонал. Действительно застонал, словно от настоящей боли.

— Ну вот, опять. Гайлина. Я и слова о ней не сказал.

— А мне сдаётся, — я снова провела по ране, — ты сам никогда о ней толком не забывал.

Это сорвалось у меня с языка прежде, чем я успела придержать собственные слова, и я тут же мысленно обругала себя. Совсем не время было сейчас лезть в эту больную, скользкую тему — после всего, что мы с ним за последние недели вместе вытерпели, упрекать его старой обидой было низко. Но слова уже вылетели, и я ничего не могла с ними поделать. Оставалось только смотреть на Хальдрима с самым невозмутимым выражением и ждать, как он ответит.

Он помолчал, наклонив голову. Потом, глядя не на меня, а куда-то поверх моего плеча, в неровный свет светильника, сказал тихо и неожиданно серьёзно:

— Не забывал. Долго не забывал. Это правда. Не буду тебе врать, Гайлина, потому что это глупо, и потому что ты всё равно чувствуешь. Долгое время я её помнил лучше, чем мне бы самому хотелось. Только… — он осёкся, словно подыскивая верное слово, — только в какой-то момент это закончилось. И знаешь, что самое странное? Я даже не заметил, в какой именно момент.

Я отвернулась к своим горшочкам, чтобы он не увидел моего лица.