Друид. Зимние травы (СИ), стр. 42

Я выбрал один нож и сжал рукоять. По лезвию тут же пробежала белая вспышка, а стоило мне разжать пальцы, огонь снова спрятался под покрытием.

— Неплохо получается, — кивнул я.

— Ну да, барин, — Данила расправил плечи. — Я же говорил, что оправдаю ожидания. Ещё после поезда…

— Смотри не лопни от гордости, — фыркнула Ярина.

Данила засопел, но промолчал. Я понял, что для парня это было делом принципа. После той истории он не хотел становиться обузой и доводил до конца каждое моё поручение.

— Как они горят? — Вельский подошёл ближе и наклонился над ножами.

— Пока рукоять сжимаешь — горит, — пояснил Данила. — Отпустил — гаснет. Борис Владимирович так придумал, чтобы огонь зря не расходовался.

— Разумно, — одобрил голем. — Срез надо прижечь сразу, иначе голова изойдёт соком раньше, чем окажется в банке. Простая сталь тут не годится, Всеволод Сергеевич, потому я и просил у вас огонь.

Мы с Яриной встали по разные стороны оврага. Ели здесь росли старые, с длинными нижними лапами, и я попросил ближние опустить ветви на дно. Ярина же уговаривала свои деревья по науке Веретянниковых, негромко и настойчиво, и её ели откликнулись даже быстрее моих.

План был простой: её деревья подают головы через овраг на мою сторону, а я их срезаю.

Первая ветка подцепила стебель у основания и потянула вверх. Голова на нём раскрыла створки и вцепилась в хвою, и я почувствовал этот укус через ствол глухой зимней болью в ладонях.

Ярина на другом краю поморщилась: её ель дёрнулась от такого же укуса.

— Мне это не нравится, — проговорила она.

— Придётся потерпеть, другого выхода нет, — ответил я. — Постараемся сделать как можно быстрее.

Ветка подняла голову над краем и подала её прямо мне в руки. Я перехватил стебель левой рукой, и голова тут же выгнулась, пытаясь достать до моего запястья. Створки щёлкнули недалеко от рукава, но ветка держала крепко.

Я сжал нож в правой руке, и по клинку побежал белый огонь. Лезвие прошло по стеблю чуть ниже моих пальцев, и срез зашипел, выпустив едкий запах горелого сока.

Отсечённая голова судорожно дёрнулась у меня в руке и затихла.

Вельский уже стоял рядом с открытой банкой в обеих руках. Я опустил голову в мутный раствор, и он закрутил крышку в два оборота, не дав ей опомниться.

Ящики с банками стояли у края оврага ещё с вечера. Раствор в них пах горькими травами, и мороз его не брал: профессор заранее об этом позаботился.

Несколько мгновений голова лежала на дне банки без всякого движения. Потом створки медленно раскрылись и снова сомкнулись, и по обрубку стебля прошла слабая дрожь.

Она продолжала жить и в закрытой банке.

— Надолго её так хватит? — поинтересовался Виктор, заглядывая в банку через плечо Вельского.

— В растворе? На несколько недель точно, — сухо ответил тот и взял следующую.

— Губерния большая, — заметил Виктор.

— Так банок у нас тоже много.

Виктор хмыкнул и отошёл к ящикам, где он мог быть полезен и без магии. После камня на прошлой поляне руки у него подрагивали до сих пор, и он носил банки бережно, обеими руками.

Мы запасли банки заранее, ещё до охоты. Раствор к ним вышел простым, и на него ушёл один вечер. С приманкой пришлось возиться куда дольше.

К третьей голове мы уже наладили порядок. Сначала ветка подавала голову, потом я перехватывал стебель и резал. Вельский закручивал крышку, а Виктор уносил ёмкость к ящикам.

Данила всю ночь светил над оврагом и опускал огонь пониже всякий раз, когда ветка шарила по дну. Звероловке свет по-прежнему не нравился, и головы на длинных стеблях раз за разом взмывали к нему, промахиваясь.

На другой стороне оврага Ярина работала молча, и при каждом укусе у неё дёргалась щека. Одна из голов отхватила у её ели нижнюю ветку целиком, и Ярина зашипела сквозь зубы.

— Долго ещё? — крикнула она мне через овраг, когда мы заполнили первый ящик.

— Пока банки не кончатся.

— Утешил, — вздохнула она и снова склонилась к своей ели.

Первый нож погас прямо на срезе, и Данила тут же подал мне второй. Ножи прогорали один за другим, пока в ход не пошёл четвёртый.

Укусы давно слились для меня в одну ноющую боль, и я не различал, какая из елей дёрнулась. Так мы трудились до самого утра, пока не заполнилась последняя банка.

Небо над оврагом посерело, когда я опустил в неё последнюю голову. Четвёртый нож погас у меня в руке, как только срез перестал шипеть.

Всего мы заполнили около ста пятидесяти банок.

— Повезло вам, — произнёс Вельский, закручивая последнюю крышку. — В прошлый раз, когда зараза эта напала, только на второй год придумали, как от неё избавиться. Там-то и поняли, что звероловка вытягивает паразитов лучше всего. После этого их начали разводить даже те, кто прежде ими не занимался.

— То есть средство было известно и раньше? — Ярина перешла к нам по краю оврага и остановилась у ящиков.

— Конечно. Давнишнее оно. Только вспоминают о нём редко, потому что хищник этот пригождается лишь в таком случае. В остальных он крайне опасен, сами видали.

Я кивнул.

Когда рассвело, Данила сбегал к усадьбе и позвал слуг. Помимо Степана их у меня было немало: санаторий и поместье за последнее время разрослись, людей прибавилось, и рук теперь хватало на любую работу.

Слуги пришли гурьбой с санями и верёвками, и на подходе те, кто шёл впереди, заметно замедлили шаг. Внутри банок что-то шевелилось, и не все могли смотреть на это спокойно.

Данила прикрикнул на них, и ящики поочерёдно легли на сани. На последние банки места не хватило, и их понесли в руках.

Один из молодых, конопатый парень, едва не выронил банку, когда голова внутри щёлкнула створками по стеклу. Данила подхватил её снизу и что-то сердито сказал ему на ухо. Парень покраснел до корней волос и дальше нёс свою ношу на вытянутых руках.

Виктор с Вельским ушли следом за слугами, и у оврага остались только мы трое.

Когда сани скрылись за деревьями, я велел Даниле сжечь здесь всё.

— Совсем всё, барин? — Данила покосился на дно оврага. — Она ведь ещё головы отрастит.

— Отрастит и полезет наружу, к людям. А нам такого счастья не надо, — отрезал я. — Жги.

Данила встал на краю и, сведя ладони перед собой, направил вниз поток белого огня.

Жар ударил мне в лицо, и снег по краям оврага осел и потёк вниз ручьями. Камень, уложенный Виктором, потемнел от жара, но не треснул. От звероловки на дне не осталось ничего, кроме пепла.

Данила вытер лоб рукавом и ушёл догонять слуг. К дому мы с Яриной возвращались вдвоём.

По дороге Ярина долго молчала.

— Жаль, что поляна теперь будет пустовать, — сказала она.

— Не будет, — возразил я. — Эти твари никогда не уходят просто так. Пару семян они там точно оставили. Взойдут не в этот год, так в следующий. Очень они живучие.

— Я заметила, — усмехнулась Ярина. — Всё равно не понимаю, зачем было устраивать эту поляну с кольями. Случайный человек туда всё равно не доберётся.

— Сажали их не один век назад. И думаю, для других целей.

— Для каких?

— Тебе лучше этого не знать.

Ярина остановилась и посмотрела на меня в упор.

— Только не говори, что кто-то из твоего рода так казнил людей.

Я ответил ей одним взглядом и не стал ничего отрицать.

В санатории ещё не начался утренний обход, и в коридорах пахло карболкой и сушёными травами.

Ермолаев спал в угловой палате, укрытый до подбородка, дышал неглубоко и часто. Лицо у него было серое, и на висках блестела испарина.

Вельский вошёл в палату следом за мной, и под его тяжёлыми шагами заскрипели половицы. Он остановился у двери, прижимая к груди одну из банок, голова внутри которой лениво шевелилась.

Лиза, которая заполняла журнал в этой палате, оторвалась от тетради и без слов протянула мне свои записи: она просидела при больном всю ночь. За это время купец дважды просыпался и жаловался на тяжесть в груди — лекарка отметила это в журнале своим ровным почерком.