Друид. Зимние травы (СИ), стр. 32

— Тяжёлый, — заметил он.

— Липа. Сырую брали, по сырой режется чище.

Он дошёл до окна и встал перед ним. Отражения в стекле он, видимо, не ожидал, отшатнулся и тут же вернулся, и долго разглядывал себя молча.

Голос из деревянной оболочки отдавал металлом, и всё же я видел в големе то, чего металл скрыть не мог. Плечи куклы опустились почти по-человечески, Кондратий Фомич вырезал их подвижными.

— Зачем мне это новое тело? Зачем бессмертие, если без неё? Я ведь не для себя искал.

Он ударил себя кулаком в грудь, и дерево стукнуло по дереву с сухим звуком, без всякого отзвука.

— Не для себя, понимаете? — продолжал он.

— Кажется, начинаю понимать, — ответил я. — Последний год жизни вы были одержимы бессмертием и искали его всеми возможными способами. А после смерти душа ваша продолжила искать. Только причину уже не помнила.

— Это ужасно.

Он помотал головой, и шея у голема повернулась с лёгким скрипом, который я тоже занёс в список работ для мастеров.

— Я хочу уйти, — заявил Вельский.

Вот этого я от него совсем не ожидал. Человек впервые после смерти получил тело, в котором можно существовать, вспомнил самое главное и в первую же минуту понял, что все его поиски ничего не стоят без другого человека.

Возразить на это мне было нечем. Всю прошлую жизнь я был уверен, что привязанность и любовь сводятся к набору гормонов. А теперь передо мной стоял человек без единой железы и говорил ровно то, что сказал бы живой.

Тут невольно начинаешь думать, что такие привязанности крепятся к душе. Дальше эту мысль я не пустил, за ней начиналась область, в которой я ничего не понимал.

— Она любила, когда я читал ей вслух, — сказал Вельский в сторону, не мне. — Я обещал прочесть ей одну книгу до конца и не успел. Отвлёкся на работу… А потом уж поздно было.

Что за книга, я спрашивать не стал: это было его личное.

— Отпустите меня, — попросил он. — Вы умеете, я знаю.

— Прямо сейчас я вас отпустить не могу, и на то есть несколько причин. Перед изгнанием вы сказали, что уже видели эту заразу и знаете, как её остановить. Именно поэтому я особенно торопился вернуть вам возможность говорить. А у меня тут заражение произошло через рыбу, которую ела вся губерния.

Кристаллы глаз повернулись ко мне, и голос стал чётче с первого же слова.

— Как выглядит паразит?

— Красная искра.

— Жертвы уже есть?

— Нет.

— Это хорошая новость, — сказал Вельский. — Значит, время ещё есть. Думаю, совсем мало. Зараза эта пьёт долго. Из магов и из обычных людей. Её не замечают, пока люди не начинают гибнуть массово. А выпитого досуха уже не вернёшь. Где она сидит в рыбе?

— Вдоль хребта, у сосудов, — ответил я. — Плотнее всего в печени. В мясо с боков почти не спускается.

— Оттого ваши рыбаки и живы. От силы уходит?

— Уходит глубже. Даже в мёртвой рыбе.

— Больной с ясной картиной есть?

— Один под наблюдением.

— Значит, ваш, — заключил Вельский. — Пока пусть спит, человек ваш. Проснётся, осмотрю его.

Вельский отвернулся к окну, за которым шёл снег, и по этому повороту спины стало ясно, что дальше снова начнётся личное.

— Кого вы потеряли?

— Ученика. Был у меня как сын. Заметили паразита слишком поздно.

Он говорил, не оборачиваясь. Спокойствие в его голосе только сильнее выдавало, что спустя столько лет он всё ещё винит себя.

— Я помогу вам, — проговорил Вельский. — Потому что больше никто не знает, как с этой заразой совладать. И потому что это долг каждого лекаря.

— Рад слышать эти слова, коллега.

— Но после я уйду. И может быть, там Ладена нас с ней найдёт и соединит.

Он указал наверх, на закопчённые балки мастерской.

— На то воля ваша, — согласился я.

— Кстати… Вы сказали, причин несколько.

— Вторая причина моя. Есть человек, которому я дал слово вас привести. В каком бы теле вы ни ходили.

— Кому?

— Потом, Игнатий Карлович.

Кристаллы задержались на мне дольше, чем требовалось для простого взгляда. Настаивать он не стал, и я записал это ему в плюс. С Вельским внутри головы я прожил достаточно долго, чтобы знать: торговаться он умеет.

— Раз мы всё решили, я позову мастеров, — подвёл я итог. — Они доделают ваше тело, чтобы вы могли работать. Голос, суставы, шея. До утра точно провозятся.

— До утра, — повторил он. — Я не устаю. Пусть работают сколько нужно.

— И ещё одно, Игнатий Карлович. Вашу полную историю здесь никто не должен знать, кроме нескольких.

— Мёртвые о своих делах не рассказывают, — кивнул он. — Это единственное, что у нас остаётся приличного.

После я позвал артефакторов. Мастера пришли вдвоём, и с ними явилась Ярина, которая эту мастерскую считала своей и на посторонних в ней смотрела с прищуром. Борис Владимирович вошёл первым. Кондратий Фомич внёс следом ящик с инструментом, поставил его на верстак двумя руками и не сразу отпустил.

— Игнатий Карлович заговорил, — объявил я. — Прошу вас проверить всё, что можно. Работать он собирается с завтрашнего дня.

— Разрешите, ваше благородие, — отозвался Кондратий Фомич и склонился над големом.

— Лак на мой пол не лить, — предупредила Ярина от двери.

— Не извольте беспокоиться, — ответил мастер с лёгкой усмешкой, не оборачиваясь.

— Я не беспокоюсь. Я предупреждаю.

Осмотр тянулся долго, и всё это время Вельский сидел на скамье и отвечал на вопросы. Борис Владимирович снял накладку с груди, подобрался к механизму и что-то подкрутил внутри тонким ключом, попросив говорить любые слова. Вельский читал наизусть латинские названия костей, от черепа вниз, и с каждым поворотом ключа металлический призвук слабел, но полностью не исчез.

— Лучше не выйдет, — признал Борис Владимирович. — Что есть, то есть, ваше благородие.

— Слышно меня хорошо, — отозвался Вельский. — Остальное неважно.

Кондратий Фомич занимался суставами молча. По его просьбе Вельский сжал кулаки, и правая кисть сжалась ровно, а левая с перекосом. Мастер разобрал левое запястье на верстаке, выправил и собрал заново, проверил локти и колени, а скрип в шее снял двумя движениями напильника.

— Глаза, — произнёс Кондратий Фомич. — Кристаллы посажены с зазором. Со временем разболтаются.

— Со временем, — хмыкнула Ярина. — Со временем тут всё разболтается.

— Тогда садите на ваш особый лак, — распорядился я. — Сегодня.

Они переглянулись, и Кондратий Фомич полез в ящик.

За всю работу Вельский задал один вопрос, тот самый, который задал бы любой врач:

— Сколько служит материал?

Кондратий Фомич ответил, что липа — дерево терпеливое и многое зависит от обращения. Борис Владимирович промолчал и продолжал крутить шарнир. Я это запомнил, но вслух ничего не сказал.

Ярина простояла в дверях в своей шубе из листвы весь осмотр, не мигая и глядя на людей, которые переставляли её вещи. Когда мастера закончили, она подошла, взяла голема за подбородок, повернула лицом к лампе и рассмотрела без всякой почтительности.

— Кожу покрасить как следует, и издалека от человека не отличишь, — вынесла она приговор. — Вблизи отличишь сразу. Живые так не сидят.

— Как не сидят? — спросил Вельский.

— Смирно, — буркнула Ярина. — Живые ёрзают.

Она отпустила подбородок, и Вельский шевельнулся на скамье, переставил ноги и положил руки иначе. Ярина фыркнула и вышла первой, а мастера потянулись за ней с ящиками.

Утром следующего дня я вышел провожать Кондратия Фомича. Снег за ночь улёгся, экипаж стоял у крыльца запряжённый, с помощниками мастера на козлах и на запятках. Письмо для графа, запечатанное походной печатью, я передал ему из рук в руки, и он спрятал его во внутренний карман, застегнув шубу поверх.

— У его сиятельства будет много вопросов, ваше благородие, — заметил он.

— Понимаю. Не на все из них я смогу дать ответ.

Я сказал честно, и Кондратий Фомич спорить не стал.