Друид. Зимние травы (СИ), стр. 25

Изменилось всё быстро и началось с того дня, когда моя жизнь оказалась связана с деревьями. Потом пришло лекарское ремесло — сначала случайно, через санаторий, потом всерьёз, через Вельского. И вот местами я уже думал по-лекарски: отчаявшемуся не отказывают, даже если он носит вражескую фамилию.

— Вы голодны? — спросил я.

Он четыре дня добирался сюда и шестой час просидел внизу без чая, и спрашивать о чём-то другом было бы бесчеловечно.

Юноша кивнул, и по тому, как он это сделал, стало ясно, что голодает он давно. Чутьё моё, которое я держал открытым с порога по привычке, отметило и остальное: сердце у него частило, руки дрожали не от холода, а от усталости.

— Степан предлагал вам гостиницу в Волгине, — сказал я. — Вы отказались.

— В Волгине меня знают в лицо, барон. И тех, кто теперь служит Шатунову, там тоже хватает. Я предпочёл ждать здесь, где даже если от меня захотят избавиться, то хотя бы скажут это в лицо.

Ответ был разумный. Ещё один пункт в пользу парня: он думал, прежде чем ехать, а не только страдал.

— Степан, — позвал я. — Ужин ко мне в кабинет на двоих. И чаю. Прошу вас, Аркадий Николаевич, наверх: там теплее, чем здесь.

Он пошёл за мной по лестнице, и сапоги его на ступенях звучали неровно: сбитые.

Степан накрыл в четверть часа, и по его лицу было видно, что гостя он уже жалел заранее. Утка со вчерашнего ужина и горячая картошка, которую он держал в печи для меня. К ним он поставил миску солёных груздей. При виде домашней еды глаза у юноши загорелись так, что он застеснялся и опустил их в тарелку.

Ужинали мы молча, однако тишина была не в тягость. Я нарезал утку и подвинул ему большую половину. Гость взял, не споря, и ел сперва торопливо, а потом медленнее, когда первый голод отпустил. Я ел свою половину и не смотрел на него, чтобы не смущать. За окном темнело, и в кабинете стояла такая тишина, что угли в печи оседали с отчётливым шорохом.

Когда с уткой было покончено, я спросил его о матери, потому что Астахов говорил, что она слегла в день оглашения.

— У тётки, в Волгине, — Аркадий положил вилку. — Третью неделю не встаёт. Лекарь ходит, говорит про нервы и капли. Она с отцом прожила двадцать шесть лет, барон. И узнала о том, что он оставил нас без крыши, от чужого человека при свидетелях.

— Везите её сюда.

Он поднял голову, и вилка в его руке замерла над тарелкой.

— Ко мне, в санаторий, — сказал я. — Здесь её поднимут, а в Волгине залечат каплями до весны. Это не условие сотрудничества, а лекарская рекомендация. К нашему будущему разговору отношения она не имеет.

Кивнул медленно, и я понял, что благодарить он явно не умел.

Степан унёс тарелки, поставил чай и вазочку с сушёными яблоками в меду и вышел, притворив дверь.

— Я понимаю, зачем вы пришли, — сказал я, кладя в чашку сахар. — И понимаю, как тяжело далось это решение.

Обращался я к нему на «вы», и это был выбор, а не привычка.

Он пришёл просящим. Я мог сесть выше и диктовать условия по одному — согласился бы на каждое. В прошлой жизни я такие переговоры видел десятки раз. Именно поэтому занимать позицию силы не стал.

Аркадий выпрямился в кресле, и в нём проступила порода: сын графа, пусть и без графства.

— Я пришёл не просить, барон, — сказал он. — Я пришёл заключить с вами сделку.

— Со мной? — я усмехнулся без обиды. — Отчего же со мной? Вы могли пойти к графу Бойкову, он знает вас с детства. Или к любому другому аристократу соседних губерний, у них связей больше моего.

— Вы не понимаете, — серьёзно ответил он. — И они пока тоже не понимают. Они с ним не справятся. С Шатуновым. А вы его уже побеждали.

— Но не до конца.

Сказать это спокойно стоило мне немалых усилий.

— Что ж, свою роль я понимаю, — продолжил я. — Вы хотите, чтобы я помог вернуть дом и земли. Хотя это будет крайне сложно, учитывая, как он их получил и откуда пришла бумага. Какой мне резон в это ввязываться?

Спрашивал я об этом, уже всё для себя решив. Мне нужно было, чтобы он ответил, потому что ответ скажет о нём больше, чем сама дорога сюда. Оба мы понимали и другое: лезть в это дело ничем хорошим не кончится ни для кого из нас.

— Завещание оглашали при вас?

— При мне и при матери. Читал Феоктистов, наш домашний нотариус, он двадцать лет вёл дела отца, — Аркадий сглотнул. — Подпись отцовская, барон. Я её с детства знаю, ещё на своих гимназических табелях видел. Она настоящая.

— Настоящая подпись под ложным решением, — сказал я. — Такое бывает чаще, чем думают.

— Как?

— Об этом позже. Сперва скажите мне, кто ещё был при оглашении.

— Управляющий. Двое свидетелей из Волгина, я их не знал. И он сам.

— Прежде чем вы назовёте цену, — сказал я, — скажите, как он к вам вошёл. Бумага пришла почти неделю назад. Он что, на следующий день явился с описью?

— Он появился ещё до похорон, — ответил Аркадий. — До всякой бумаги. Приехал с соболезнованиями, сидел с матерью, говорил о заслугах отца. Управляющий наш при нём ходил как при хозяине, и я тогда решил, что это от растерянности. А через день пришла бумага, и управляющий подал ему ключи, не спросив ни мать, ни меня.

— Управляющий давно у вас?

— Одиннадцать лет.

Дом Озёровых сдали изнутри задолго до смерти графа, а бумага только закрепила готовое.

Он помолчал, вертя в руках недопитую чашку и глядя в неё, а не на меня.

— С моей стороны будет несколько пунктов, — проговорил он. — Первое, и это самое малое. Вся правда о смерти вашего отца.

Я поставил свою чашку на блюдце и не ответил сразу.

Про отца этого тела я знал мало. Сергей Николаевич Дубровский умер, когда наследник его уже пил, и подробности этой смерти в доме не обсуждали. Одно я знал твёрдо: без Шатунова там не обошлось.

— Я её озвучу сразу, как только мы договоримся, — добавил Аркадий.

— Добро, — кивнул я. — Об этом я догадывался. Только одной причины, что делает нас союзниками против общего врага, мало.

— Знаю. Потому есть второе, — он поднял голову. — Половина сокровищницы рода. Отец её собирал, дед собирал, там не деньги. Если вы поможете, половина ваша.

Я мысленно присвистнул и постарался, чтобы на лице это не отразилось.

Предложение было очень щедрое, и ценность его была не в количестве. В таких местах старые роды держат то, чего за деньги не купить: артефакты и вещи, о которых не пишут в описях. Вроде того же артефакта сердца, который держал жизнь Лизы и стоил в своё время больше, чем весь её дом.

— И третье, — продолжил он, и голос его чуть сел. — Взять в жёны мою сестру.

— Сестру, — повторил я. — Астахов упоминал дочь, но без подробностей.

— Юлия. Ей восемнадцать. Она от другой матери, но отец признал её законной дочерью, и мы росли вместе, — он говорил быстро, боясь, что я перебью. — В бумагах она есть, просто о ней в губернии особо не помнят. А сейчас на неё претендует Шатунов.

— Кто её мать?

— Не знаю. Отец никогда не говорил, а мы не спрашивали. Он привёз её в дом, когда ей было три года, и с того дня она была моя сестра. Мать моя её приняла, и это, барон, не всякая жена сумеет.

— Где она?

— Дома. Там, откуда нас попросили. Ей позволили остаться, потому что она… нужна.

— Как претендует? Сватается?

— Через опеку, — Аркадий выговорил это с трудом. — Ей восемнадцать, отца нет, мать не её. Он подал прошение об опекунстве как новый глава рода, и прошение это, барон, тоже пройдёт, как и все прочие. А опекун выдаёт замуж, за кого сочтёт нужным. Он сочтёт нужным за себя.

Пальцы его на чашке сжались сильнее, и я этот мелкий жест заметил и запомнил. Парень пришёл просить не только за себя, и третий пункт стоил ему дороже двух первых.

— Сокровищница, о которой вы говорите. Она в доме?

— Под домом. Ключ у главы рода, то есть теперь у него.

— Стало быть, он уже внутри.

— Нет, — Аркадий впервые за вечер усмехнулся, и усмешка вышла злая. — Не внутри. Я это знаю от прислуги, которая ещё наша. Он спускался туда трижды и каждый раз поднимался ни с чем. Ключ дверь отпирает, а дальше дверь не пускает. Деду это устроили давно, и как оно сделано, знал только отец.