Эксперимент вне расписания (СИ), стр. 65

Петр убрал руку и сжал кулак так, что захрустели суставы:

— У нас есть ровно двадцать лет, Андрей. Из оных десять — чтобы пробежать путь, который Европа ползла полвека. Нам нужны тысячи своих моторов, свои тракторы на полях, своя легированная сталь, сотни эскадрилий тяжелых крыльев и новые броненосные армады. Нам потребна великая идея, ради которой мужик станет у станка и забудет про лень и водку. Либо мы сделаем сей рывок за десять лет… либо нас сомнут. И я заставлю Россию этот рывок совершить. Хоть шкуру со всех спущу, а сделаю. Не впервой.

Часть II. Новая страна

К декабрю 1915 года Европа лежала на операционном столе истории, распоротая скальпелем петровских побед, и контуры нового мира напоминали скорее чертеж гигантской крепости, нежели прежний дипломатический вертеп.

Германская империя Гогенцоллернов перестала существовать. Кайзер Вильгельм, снесенный мощной протестной волной, поднявшейся на фоне военного поражения, бежал в нейтральную Голландию, в Берлине заседало коалиционное буржуазно-социалистическое правительство, судорожно выплачивавшее репарации и гасившее вспышки коммунистических бунтов на заводах Рура. Восточная Пруссия со всеми верфями Данцига, Пиллау и цитаделью Кенигсберга стала Балтийской губернией России, куда эшелонами шли демобилизованные фронтовики, получая казенные наделы и хутора под охраной казачьих застав. Польша объединилась в автономную республику под верховным протекторатом Петрограда с границей по Одеру.

Австро-Венгерский лоскутный колосс развалился за три недели: Вена провозгласила слабую альпийскую республику, Прага чеканила собственную монету, а на юге родилось единое Королевство сербов, хорватов и словенцев, намертво завязанное на русский генеральный штаб.

Но грандиознее всего переменился юг. В проливах Босфор и Дарданеллы стояли на якорях дредноуты «Севастополь» и «Полтава». Над куполом святой Софии в Царьграде-Константинополе горел золотом православный крест, а на берегах проливов инженерные батальоны возводили форты с двенадцатидюймовыми береговыми батареями, закрывая Черное море от британского флота навсегда.

Британская империя, раздавленная чудовищным военным долгом перед Америкой и парализованная восстаниями в Ирландии и Индии, угрюмо зализывала раны на своих туманных островах, не решаясь бросить открытый вызов восточному титану.

…В Петрограде стояли трескучие, ясные декабрьские морозы под тридцать градусов.

10 декабря 1915 года в Белом зале Таврического дворца открылось Всероссийское Учредительное собрание. И зрелище этого форума повергло бы в шок любого европейского парламентария.

В креслах, где прежде чинно восседали графы, камергеры и лощеные адвокаты, сидела совершенно иная Россия. Семьсот сорок делегатов, избранных по волостям, полкам, фабрикам и национальным округам. Георгиевские кавалеры в походных шинелях с заштопанными пулевыми пробоинами; бородатые мужики-пахари в дубленых овчинных полушубках, пахнущих дегтем и овином; выборгские и уральские литейщики в праздничных пиджаках поверх косовороток; шахтеры Донбасса и металлурги Екатеринослава; школьные учительницы — да, впервые на собрании такого уровня полноправно присутствовали дамы — и профессора от разных отраслей науки; мусульманские делегаты Туркестана в стеганых халатах; калмыцкие сотники, финские лесорубы и кавказские горцы.

Партийный спектр тоже изменился до неузнаваемости. Кадеты и правые растаяли, превратившись в ничтожную фракцию в сорок голосов. Основную массу собрания составляли левые эсеры (крестьянская фракция), беспартийные фронтовики, рабочие комитеты и… мощнейшая фракция социал-демократов.

Еще летом Петр, верный своему слову, подписал декрет о полной политической амнистии. Двери сибирских казематов и ям распахнулись. В сентябре в Петроград спецпоездом прибыл Иосиф Джугашвили-Коба, из Нарыма — Валериан Куйбышев, из вологодской ссылки — Анатолий Луначарский, из Орла — Феликс Дзержинский.

Более того: через барона Розена и посольства в Швейцарии, Франции и Англии правительство Петра разослало персональные приглашения лидерам эмигрантских партий:

«…Гражданину политэмигранту. Война окончена победою. Монархия упразднена. Государство строится на началах труда и равенства. Ежели радеешь о пользе народной — бросай чужие кофейни и поезжай в Петроград к созидательному делу. Свободу слова, неприкосновенность персоны и место в Учредительном собрании гарантирую честью. Ежели намерен и впредь из-за границы плевать в лицо Отечеству — оставайся на попечении чужих разведок, но обратной дороги не будет. Председатель Временного правительства Петр Романов».

Реакция эмиграции расколола революционные круги, словно тяжелый колун сухую сосну.

В Париже Лев Давидович Троцкий устроил на собрании редакции газеты «Наше слово» форменную истерику. Он метался по комнате, размахивая царским бланком, брызжа слюной сквозь пенсне:

— Это провокация! Это наглая, циничная ловушка ожившего деспота! Коронованный палач надел костюм якобинца, чтобы обмануть пролетариат! Ехать в Петроград — значит признать легитимность бонапартистской хунты! Я категорически отвергаю любые контакты с этим мясником! Наша цель — не латать петровскую империю, а разжечь пожар европейской революции на руинах побежденных Германии и Австро-Венгрии!

Троцкий порвал приглашение на мелкие клочки и швырнул их в камин. Он остался в Париже — писать ядовитые статьи для американских журналов, которые с каждым месяцем читали все меньше и меньше.

Но многие большевики дрогнули. Бухарин, Рыков, Томский, выслушав донесения Шляпникова о национализации, реальном рабочем контроле на заводах и декрете о земле, взяли билеты на Стокгольмский экспресс. Отправилась в столицу даже Александра Коллонтай, которая по первому времени остро критиковала политику, проводимую Петром.

А в Цюрихе стояла гробовая, тяжелая тишина.

В мансарде на Шпигельгассе Владимир Ильич Ульянов сидел за столом, обхватив лысый лоб руками. Перед ним лежал белый конверт с лаконичной надписью: «Гражданину В. Ульянову (Ленину). Лично».

Рядом тихо и печально вздыхала Крупская. На ободранном стуле мрачно посапывал трубкой Карл Радек.

Ленин читал письмо Петра уже в пятый раз. Там была пугающая, практическая логика трезвого и жесткого политика.

«Слыхал я, господин Ульянов, что голова у тебя варит справно, особливо по части государственного капитализма и электрификации. Мне профессора твои статьи показывали. Толково мыслишь: без единого плана и без обуздания частной корысти державе конец. В Учредительном собрании фракция твоих сторонников сидит крепко, Шляпников дело ведет исправно. Потребен ты России яко экономист и организатор. Бросай свои брошюры, бери портфель Комиссара народного хозяйства и приезжай строить заводы. А будешь кликушествовать о развале России и мировой революции на ее костях — пеняй на себя. Удавлю. Петр».

— Володя… — тихо позвала Крупская. — Что ты решишь? Шляпников телеграфирует, что в Петрограде открываются колоссальные возможности. Партия легализована, типографии работают на казенной бумаге…

Ленин медленно поднял голову. Лицо его осунулось, но в глазах больше не было прежней горячечной ярости. Там застыла холодная диалектическая работа гения.

— Ехать сейчас… нельзя, Надя, — негромко, сухо произнес он, тщательно выговаривая звуки. — Нельзя. Наше появление в Петрограде в разгар этой патриотической эйфории превратит нас в рядовых статистов при его диктатуре. Петр сейчас — национальный герой, сломавший прусский империализм и давший крестьянам землю. Вступать с ним в лобовой конфликт сегодня — значит совершить политическое самоубийство. Пролетариат пойдет за ним, а не за нами.

Ленин встал, заложил пальцы за жилетные проймы, прошелся по скрипучим половицам:

— Но и становиться в театральную позу Троцкого, устраивать истерики — архиглупо. Отрицать свершившийся факт переучреждения государства — значит уподобляться мелкобуржуазному анархисту. Он строит госкапитализм? Прекрасно! Это именно та ступень, без которой невозможен переход к социализму в крестьянской стране! Он ломает помещиков и создает тяжелую индустрию? Великолепно, он выполняет нашу черновую историческую работу!