Эксперимент вне расписания (СИ), стр. 6

На город опускались ранние петербургские сумерки. Небо над крышами наливалось тяжелой, фиолетовой свинцовой мглой.

Петр прижался лбом к холодному стеклу.

То, что открылось его взору, заставило его замолчать. Ярость в груди вдруг сменилась острым, пронзительным, почти благоговейным восторгом мастерового человека.

По заснеженным проспектам, фыркая сизым паром и выкашливая снопы синих электрических искр из подвешенных проводов, катились огромные, желтые железные повозки без лошадей. Трамваи. Они шли мерно, тяжело, разрезая снежную кашу стальными колесами. Следом, рыча низкими басами, ползли приземистые черные кареты с круглыми стеклянными фонарями — автомобили. Без лошадей.

А на гранитных углах, разгоняя северную тьму, один за другим вспыхивали не чадящие конопляные плошки и не масляные фонари Жан-Батиста Леблона, а слепящие, нестерпимо-яркие шары электрического света. Они заливали площадь желтоватым сиянием, в котором кружились мелкие морозные снежинки.

И дальше…

За черной лентой Невы, над Выборгской стороной и Васильевским островом, горизонт полыхал тревожным, багровым заревом. Там, в морозной мгле, в небо упирались десятки циклопических кирпичных труб. Густой, маслянистый дым валил из них сплошной завесой. Там ухали тяжелые молоты, там визжали прокатные станы, там ковалась сталь. Это был исполинский, огнедышащий заводской молох — зримое воплощение тех самых верфей и мануфактур, о которых он мечтал в только что взятой у шведа Ингерманландии!

Но почему… почему в воздухе нет радости виктории?

Петр приоткрыл тяжелую бронзовую шпингалету. Морозный, пахнущий угольной гарью и бензином воздух хлынул в натопленную комнату, шевельнув тяжелые бархатные шторы.

С улицы, перекрывая гудки моторов, донеслись звуки.

Далекий, протяжный, тоскливый вой заводской сирены. Глухой ропот людской толпы у заставы — не победный крик «Виват!», а сердитый, голодный, утробный гул мужиков, зажатых в тиски нужды.

И звонкий, надрывный крик мальчишки-газетчика под фонарем у Александровского сада:

— Экстренный выпуск «Нового времени»! Отступление наших войск в Карпатах! Нехватка трехдюймовых снарядов на Северо-Западном фронте! Списки убитых и пропавших без вести!..

Петр медленно опустил руку с оконной рамы.

Он все понял. Его безошибочное, звериное чутье государственного строителя уловило то, чего не видели все эти министры и флигель-адъютанты в золотом шитье.

Корабль был огромен. Оснастка его великолепна, вооружение — что надо. Но рулевой… Рулевой на мостике был слаб.

И этот запах… Знакомый, проклятый запах! Запах смуты, стрелецкого бунта, боярской измены, который преследовал его с девятилетнего возраста, когда на его глазах кремлевские стрельцы поднимали на копья дядьев Нарышкиных и Артамона Матвеева!

Петр резко обернулся.

Глаза его больше не блуждали в лихорадочном бреду. В них горел ясный, беспощадный огонь мастера, который пришел на верфь и увидел, что его лучший флагманский корабль сгнил изнутри под слоем сусального золота.

— Книги! — рявкнул он, шагнув к столу.

Николай вздрогнул:

— Что… какие книги, государь?

— Все книги, недоумок! — Петр ударил кулаком по полированной столешнице так, что массивная чернильница из уральского малахита подпрыгнула. — Куранты! Газеты свежие! Реляции из армии! Карты генеральные — морские и сухопутные! Уставы воинские, манифесты за последние годы! Гишторию вашу — все, что о делах государства писано со дня преставления моего! Все сюда тащить! Немедля!

— Сейчас же распоряжусь… — Николай торопливо повернулся к Фредериксу. — Граф, пошлите в библиотеку Зимнего. И в штаб. Пусть принесут последние сводки Ставки, карты театров военных действий… Все, что есть под рукой.

— И поживее, шельмы! — добавил Петр, скаля зубы в страшной ухмылке. — Коли через полчаса на сем столе не будет всей цифири и росписей — велю всех на шпицрутены осудить! Лично палкой пройдусь, как Данилыча в старые годы учил!

Фредерикс, забыв про подагру и чины, вылетел из гостиной так, словно за ним гнался сам сатана.

Петр снова опустился в кресло. Дыхание его оставалось тяжелым, клокочущим, боль внизу живота напоминала о себе глухими, пульсирующими толчками — тело, воскрешенное из праха, несло в себе всю тяжесть прежних недугов. Но воля… Воля была сильнее плоти.

— Ваше… Величество, — осторожно напомнил о себе Николай.

— Ну, чего тебе? — огрызнулся Петр, даже не глядя на потомка.

— Книг и газет за два столетия накопилось очень много, — чуть смелее произнес нынешний помазанник божий, придвигая стул поближе. — Возможно, я бы вкратце описал вам… основные исторические события минувших лет… если вы пожелаете, конечно.

Предок прожег его все еще полубезумным, но постепенно остывающим взглядом. В нем проснулся человек, всю жизнь проявлявший феноменальную способность учиться.

— Ладно. Покуда книги волокут, рассказывай, — хмуро буркнул первый император. — Много языком не болтай, говори о главном…

Через двадцать минут двери распахнулись. Как раз, когда Николай Александрович приступил к сжатому повествованию о царствовании своего батюшки, Александра Третьего. Что удивительно — Петр ни разу его не перебил, слушал молча.

Лакеи и офицеры Генерального штаба, согнувшись под тяжестью, вносили в покои кипы бумаг. На стол легли пахнущие свежей типографской краской газеты: «Новое время», «Русское слово», «Речь», строгие ведомственные «Правительственные ведомости». Рядом выросли стопки тяжелых томов в кожаных переплетах — труды Соловьева, Ключевского, военные энциклопедии, статистические ежегодники Российской империи за прошлый год. Следом поручики развернули на ковре огромные, многоверстные карты Галиции, Восточной Пруссии и Польши, испещренные синими и красными карандашными стрелами.

Пользуясь моментом, Николай встал и отошел к окну. А Петр сразу придвинул кресло к столу. Схватив верхнюю газету своими огрубевшими пальцами, он жадно впился глазами в четкие печатные строки. Шрифт был странный — не видно привычных глазу титлов и витиеватых ятей в нужных местах, но смысл слов открывался ему мгновенно, с яростной, пугающей четкостью.

— «Отступление… позиционная война… нехватка фугасов…» — бормотал он себе под нос, комкая газетный лист на полях. — Шельмы… Бездари фортечные… Артиллерию сдать без боя?!! Где пушки? Где бомбардиры?!! Что молчите, дурьи головы?!!

Он отбросил газету, сгреб со стола толстый том Ключевского, раскрыл на первой попавшейся странице и погрузился в чтение.

В тишине малиновой гостиной слышался только шелест переворачиваемых страниц, тяжелое, горячечное дыхание воскресшего исполина и тихий треск дров в камине.

Николай II стоял в тени тяжелой портьеры, не смея шелохнуться. Он смотрел на страшного предка своего рода — босого, в распахнутом халате, с пылающими безумным огнем глазами, который жадно, страницу за страницей, пожирал два столетия пропущенной им истории.

И в этот вечер государь Николай Александрович впервые в жизни с ужасом и тайным, щемящим облегчением понял: власть в Российской империи больше ему не принадлежит.

Глава 2

Часть I. Кризис легитимности

Иван Логгинович Горемыкин не спал всю ночь, но по его старческому, рыхлому лицу с вылинявшими, точно из пакли дерганными бакенбардами этого нельзя было прочесть. В свои семьдесят пять лет председатель Совета министров Российской империи выработал несокрушимую, ледяную броню: абсолютное чиновничье равнодушие к любым катастрофам мироздания. Когда рушится держава, главное — беречь пищеварение, вовремя менять крахмальные воротнички и не поддаваться истерике высочайших особ.

В Малом кабинете Зимнего дворца стоял удушливый, сизый туман. В камине дотлевали березовые поленья, бросая багровые, неровные отсветы на персидский ковер и бронзу канделябров. Пахло бессонницей, остывшим кофе, валерианой и застарелым, едким чадом солдатской махорки, который великий князь Николай Николаевич Младший притащил на своей генеральской шинели прямо из вагона Ставки.