Эксперимент вне расписания (СИ), стр. 58
Следом за калмыками из вагона связи вышли двое посланцев из Баку, присланных по прямому указанию Кобы. Смуглые, сухощавые кавказские большевики-мусульмане — Нариманов и молодой комиссар Мамед Эмин — одетые в простые рабочие пиджаки поверх рубах. Они не кланялись, но держали себя с тем сдержанным, опасным достоинством, которое Петр мгновенно оценил еще в Шляпникове.
— Царь Петр, — глухо произнес Нариманов, прижав руку к сердцу в восточном приветствии. — Коба велел передать: одной пулей басмача не вылечишь. Басмач сыт тем, что дехканин темен и бая боится пуще шайтана. Мы сформировали мусульманские агитационные отряды из бакинских рабочих и татарских учителей. Они знают Коран, знают шариат и знают нужду бедняка. Пусти нас в кишлаки вместе с калмыцкой конницей.
Петр долго молчал. Взгляд его темных глаз перемещался со старого нойона на молодого казака-калмыка, а от него — на бакинских революционеров. В этой причудливой, немыслимой для прежней романовской монархии связке — буддийской степной знати, красных казаков и мусульманских социалистов — он безошибочно угадал контуры той новой, железной державной машины, которую сам возводил на обломках старого мира.
— Годится, — Петр с силой опустил ладонь на плечо Городовикова. — Быть по сему! Конницу калмыцкую вооружить из тульских арсеналов карабинами и патронами вдосталь! А вам… — царь вперил взор в Нариманова, — даю царскую грамоту на всех восточных наречиях!
Он наклонился над столом и черканул широким, размашистым, корявым почерком на листе гербовой бумаги:
«Слушать дехканам и кочевникам Туркестана! Царь Петр воюет не с народом, а баями-предателями, что за английское золото вашей кровью торгуют! Всякий дехканин отныне свободен от байской кабалы и водной подати! Вода в арыках — Божья и государева, платить за нее баям запрещаю под страхом виселицы! Земли и пастбища бунтовщиков и бежавших ханов отписать бедным родам и аулам в вечное владение! Но ежели кто с басмачами стакуется — пеняйте на себя!»
— Несите сию грамоту по кишлакам, — глухо бросил Петр. — Растолкуйте тамошнему мужику: я за черную кость стою! За тех, кто пашет и сеет! А жирных баев на заборах развешивать стану, как питерских лабазников! Ступайте!
…То, что произошло в Туркестане в следующие три недели, вошло в секретные отчеты британской резидентуры в Мешхеде как «Туркестанский надлом».
Калмыцкие полки шли по Семиречью не как каратели — они шли как сыновья степи, знавшие каждый колодец, каждую балку и каждую тропу в барханах. Они отрезали басмаческие шайки от переходов через Тянь-Шань, выбивая дозоры и загоняя мятежников в безводные солончаки.
А вслед за ними в кишлаки Ферганы, Самарканда и Чарджоу входили мусульманские агитационные бригады Нариманова. Они собирали сходы на базарных площадях прямо у мечетей. Грамотные татары и азербайджанцы читали дехканам государев манифест, переведенный на сартский и чагатайский языки, цитируя суры Корана о справедливости и милосердии к труженикам.
— Смотрите, правоверные! — кричал с арбы бакинский нефтяник Ахмед, потрясая царской бумагой с сургучной печатью. — Кому служил ишан Садык? Английским гяурам! Кто брал с вас четвертую долю урожая за воду из арыка? Бай Касым! А Белый Царь велел: арыки и воду — народу! Земля баев — дехканам! Царь вешает воров в Питере и здесь повесит всякого, кто обидит бедняка!
Для темного, забитого узбекского и таджикского земледельца, веками гнувшего спину перед ханами, это был тектонический сдвиг сознания. Басмачи внезапно потеряли то, без чего партизанская война в Азии невозможна — воду, лепешку и проводника.
Когда курбаши Мадамин-бек с тремя сотнями конников подошел ночью к кишлаку Кара-Су, рассчитывая забрать зерно и коней, его встретили не покорно склоненные головы. Дехкане перегородили улицу арбами, ударили из берданок и подняли на вилы байских приспешников. А на рассвете из барханов вылетела калмыцкая сотня, завершив разгром.
К концу июля басмаческое движение в Туркестане рассыпалось в прах. Лишенные поддержки населения, прижатые к границам казачьими заставами и авиацией, главари мятежа с жалкими остатками нукеров уходили через горные перевалы в Афганистан и китайский Кашгар. Успокоились и казахские жузы: им, дальним родичам-степнякам, калмыки привезли такие же манифесты. В кишлаках и в стойбищах впервые за сотни лет делили байскую землю и стада под охраной русских пулеметов и калмыцких пик.
Тыл империи был спасен, и Петр мог спокойно завершить свой главный удар на западе.
Часть II. Балтийский триумф и лондонский тупик
Утро 1 августа 1915 года над заливом Фришес-Хафф вставало в удушливом, черном мареве.
Год. Ровно один год назад, день в день, кайзеровская Германия объявила войну Российской империи, рассчитывая за сорок суток раздавить Францию, а затем не спеша принудить к позорному миру «колосса на глиняных ногах».
Теперь этот колосс стоял на руинах прусской твердыни. И ноги его были стальными.
Осада Кенигсберга длилась два месяца и превратилась для гарнизона генерала фон Папприца в кромешный ад. Генерал от кавалерии Брусилов вел штурм по всем законам новой, индустриальной войны, помноженной на петровскую свирепость. Никаких психических атак в полный рост. Тяжелые осадные мортиры Обуховского завода калибром в одиннадцать и двенадцать дюймов, доставленные по спешно перешитой железнодорожной колее, методично, квадрат за квадратом, превращали форты внешнего пояса — «Король Фридрих I», «Гнейзенау», «Штайн» — в гигантские воронки из щебня, бетона и разорванной брони.
С моря, прорвав мелководье залива, тяжелыми фугасами били орудия броненосцев «Слава» и «Цесаревич», наводя орудия по радиограммам корректировщиков с гидросамолетов «Орлицы». А в небе над горящим городом непрерывно курсировали исполины «Илья Муромец», методично сбрасывая пудовые бомбы на вокзалы, цейхгаузы и казармы.
К утру 1 августа все было кончено.
Над полуразрушенной башней Дона и обугленным шпилем Кафедрального собора, где покоился прах Иммануила Канта, взвились белые флаги. Тяжелые кованые ворота форта Фридрихсбург со скрежетом распахнулись. Из проломов стен, шатаясь от контузий и смрада пожарищ, с поднятыми руками выходили тысячи немецких солдат — серые, оборванные, оглохшие от канонады и полностью деморализованные остатки 8-й германской армии.
В полдень через Королевские ворота в поверженный Кенигсберг въехал открытый темно-синий «Делоне-Бельвиль». Машина шла медленно, хрустя шинами по битому стеклу и кирпичной крошке. На переднем сиденье сидел Петр. При виде русских полков он вышел из автомобиля.
На нем был темно-зеленый преображенский сюртук, запыленный пороховой гарью, офицерская фуражка с темным лакированным козырьком и неизменная дубовая трость в правой руке. Лицо царя почернело от бессонницы и гари, но глаза полыхали таким торжествующим, сокрушительным пламенем, что шеренги русских гвардейцев, оцепивших замковую площадь, ревели в экстазе:
— Вива-а-а-ат! Отцу Отечества вива-а-а-ат! Ур-р-р-а-а-а-а-а!
У полуразрушенного крыльца Королевского замка стояла группа немецких генералов во главе с комендантом Папприцем. Дрожащими руками старый прусский генерал протянул победителю на бархатной подушке массивный стальной ключ от цитадели и свою офицерскую шпагу.
Петр не стал брать клинок из рук генерала.
— Шпагу оставь себе, воевода. Не против разбойников дрались — против добрых солдат. Но помни сам и детям накажи: сей город присягал короне Российской! Елизавета Петровна, дщерь моя, здесь милостиво правила! Вы забыли урок? Мы напомнили. Отныне и до века земля сия — русская губерния.
Царь повернулся к Брусилову, стоявшему у капота:
— Алексей Алексеевич!
— Я, Ваше Величество!
— Телеграфируй в Ставку, в Петроград и во все европейские столицы: Кенигсберг пал. Пруссия сломлена. Армиям фронта — продолжать наступление к Висле! Начинать атаку повсеместно! Как там в прусском генштабе говорить любят: идти порознь — бить вместе!