Эксперимент вне расписания (СИ), стр. 19
— Вы меня поняли, господа? — тихо спросил царь.
— Так точно, Ваше Величество… Все будет исполнено, — единым выдохом отозвались сановники.
— Ступайте. Работайте. Спасайте свои шеи.
Когда министры, пятясь и кланяясь, выкатились из кабинета, Николай остался один. Он тяжело опустил голову, слушая, как трещат догорающие угли в камине. Он сделал то, на что не мог решиться полгода войны. Прикрылся страшной тенью своего предка, словно щитом, заставив вельмож дрожать от ужаса. Но внутри у государя все леденело: медаль-то была о двух сторонах. Однажды уничтожающий гнев Петра мог обрушиться на его собственную голову.
Часть III. Телеграмма из Сибири
Полумрак опочивальни Александровского дворца казался живым. Он шевелился, сгущаясь по углам лиловыми, траурными складками тяжелого шелка. Запах стоял удушливый: ладан, розовая вода, камфорный спирт и застарелый пот больного ребенка.
В алькове на широкой постели спал одиннадцатилетний цесаревич Алексей.
Мальчик метался во сне, запрокидывая тонкую, прозрачную шею. Очередное кровоизлияние в правый коленный сустав, начавшееся после стояния на льду Невы, медленно отступало под действием ледяных примочек, но нога все еще была туго забинтована и покоилась на атласных подушках. Худое личико наследника с темными кругами вокруг закрытых глаз казалось вылепленным из воска.
Перед массивным напольным киотом с иконой Феодоровской Божией Матери стояла на коленях императрица Александра Федоровна.
Она молилась уже пятый час без перерыва. Подол ее тяжелого платья разметался по паркету. Тонкие, длинные пальцы с силой, до белизны суставов сжимали перламутровые четки. Губы непрестанно шевелились, выплевывая быстрые, горячечные слова:
— Отжени, Господи… Покрой кровом Твоим… Изведи из рва погибели… Спаси отрока… Не дай зверю коснуться агнца…
Позади нее, в тени резной ширмы, сидела Анна Вырубова — фрейлина, наперсница, единственная живая душа, которой царица доверяла без остатка. Полная, с одутловатым лицом и заплаканными глазами, она держала на коленях кружевной платок, поминутно шмыгая носом.
Тяжелая портьера у входа шелохнулась. В комнату неслышно, на цыпочках скользнул камердинер Чемодуров. В руках его белел сложенный пополам листок телеграфного бланка.
Вырубова встрепенулась, сделала знак слуге замереть и на костылях — последствия недавней железнодорожной катастрофы — заковыляла к нему. Перехватив бумагу, она жадно впилась глазами в строчки, и лицо ее озарилось экстатическим, фанатичным восторгом.
— Мама… — прошептала Вырубова, подбираясь к молящейся императрице. — Аликс! Встаньте… Встаньте, ради Христа!
Александра Федоровна медленно, словно преодолевая чудовищную тяжесть, повернула голову. Глаза ее, огромные, воспаленные, лишенные сна, блестели безумным лихорадочным огнем.
— Что?.. Ники пришел? Сказал, что он умер?..
— Нет, Мама… Не Ники. Весточка из Сибири. От Него! От нашего Друга!
Императрица вскрикнула, сорвалась с колен, путаясь в подоле, и буквально вырвала бланк из пальцев подруги.
Телеграмма была отправлена со станции Тюмень. Текст, переданный казенным аппаратом Морзе, был набран сплошными заглавными буквами, без знаков препинания, с чудовищными грамматическими ошибками сибирского мужика, но сквозь эту корявую вязь сквозила первобытная, неистовая сила:
«ПАВЛИНУШКА МАМА МИЛАЯ СЛЫХАЛ Я СЛЫХАЛ ЧУДУ СТРАШНУЮ В ПИТЕРЕ ТВОРИТСЯ ЗВЕРЬ ВЫЛЕЗ ИЗ АДА НЕ ВЕРЬТЕ ЕМУ НЕ ХРИСТОС ТО А ТЬМА ДРЕВНЯЯ КРОВИ ЧЕЛОВЕЧЕСКОЙ ЖАЖДЕТ НАД ОТРОКОМ БЕДА НАВИСЛА ДУШУ ЕГО ВЗЯТЬ ХОЧЕТ ОН СВОЕГО АЛЕКСЕЯ СГУБИЛ И НАШЕГО СГУБИТ ЕДУ САМ В ПОЕЗД СЕЛ НА КРЫЛЬЯХ ПРИБУДУ СИЛОЙ КРЕСТНОЙ БЕСА ИЗГОНЮ ЦАРСТВО СОХРАНЮ МОЛИТЕСЬ И ЖДИТЕ ВАШ ОТЕЦ ГРИГОРИЙ»
Александра прижала тонкую полоску желтой бумаги к губам, покрывая ее исступленными поцелуями. Слезы — обильные, горячие, смывающие трехдневный ужас — хлынули по ее впалым щекам.
— Он едет… — шептала царица, захлебываясь рыданиями и запрокидывая голову к золоченому окладу Богородицы. — Анечка, слышишь? Наш Друг едет! Господь не оставил нас!
Вырубова опустилась рядом с ней на колени, обнимая императрицу за плечи:
— Скоро будет, родная моя. Завтра к вечеру на Николаевский вокзал прибудет скорый из Тюмени. Я лично пошлю санитарный экипаж, снимем его прямо с поезда…
Александра Федоровна вдруг резко выпрямилась. Плач оборвался. Лицо ее снова сделалось жестким, отрешенным, похожим на византийскую чеканку. В темных зрачках зажглась слепая, несокрушимая ярость оскорбленной матери и фанатичной защитницы трона.
Она повернулась к постели спящего Алексея, подошла вплотную и осторожно, едва касаясь, провела исхудавшей ладонью по золотистым волосам мальчика:
— Никому не отдам… Ни царям, ни бесам, ни воскресшим мертвецам. Ты будешь царствовать, Алешенька. Ты — помазанник чистый, без греха и крови на руках.
Царица резко обернулась к Вырубовой:
— А этот… антихрист, табачник проклятый, пускай только попробует подойти к моему мальчику! Он своего первенца, безвинного царевича Алексея, в казематах Петропавловки до смерти замучил, кровью сыновней захлебнулся — и на нашего ангела пасть разевает⁈ Не бывать тому!
Царица шагнула к Вырубовой, схватив ее за плечи так, что пальцы впились в ткань платья:
— Слушай меня, Аня. Сегодня же, сию минуту — тайное распоряжение дворцовому коменданту Воейкову. Поезд из Тюмени встречать у глухого тупика перед Николаевским вокзалом. Конвой из самых надежных, из казаков личного конвоя. Никаких репортеров, никакой огласки! Старца доставить прямо сюда, в Царское, в мои покои. Григорий помолится — и морок рассеется! Он отмолит отрока, он обличит дьявольское наваждение!
Вырубова истово, с благоговейным ужасом закивала, прижимая заветную телеграмму к пышной груди:
— Все сделаю, Мама… Все сделаю. Господь не выдаст, свинья не съест. Старец силу имеет необоримую, он беса вспять поворотит…
Александра Федоровна медленно повернулась к темному окну, за которым над заснеженным парком Царского Села сгущалась мертвая январская мгла.
Там, за двести верст к востоку, сквозь вьюгу и вой метели несся по обледенелым рельсам сибирский курьерский поезд. В прокуренном вагоне второго класса, забившись в угол под тулупом, сидел мужик с дикими, буравящими пустоту глазами и сухими, потрескавшимися губами, непрестанно шептавшими заклятия против неведомого пришельца из глубин Невы.
Две бездны русской истории — темная, сектантская, хлыстовская стихия раскола и железная, сокрушающая воля европейской модернизации — неумолимо неслись навстречу друг другу.
Часть I V. Наследники великой смуты
Ко второй половине января просторная палата на втором этаже хирургической клиники профессора Федорова окончательно утратила сходство с лазаретным покоем. Белизну стен и стерильный медицинский дух погребла под собой въедливая, лихорадочная штабная работа: комната превратилась в нечто среднее между походной канцелярией главнокомандующего и шкиперской каютой старого флагмана.
Ширмы сдвинули к углам, а на них хирургическими зажимами и булавками намертво прикололи огромные топографические карты Генерального штаба: Северо-Западный театр, Варшавский выступ, изгибы Бзуры и Равки, перевалы Карпат и турецкие проливы. На тяжелом дубовом столе горами громоздились пухлые подшивки «Русского инвалида», петроградских «Биржевых ведомостей» и думской «Речи», тома Ключевского и Соловьева, а главное — добытые через штабных сослуживцев секретные ведомости артиллерийского ведомства и заводские сводки Путиловского, Обуховского и Сестрорецкого арсеналов.
Сам государь шел на поправку с неукротимым упрямством зрелого, закаленного годами походов солдата.
Ему было пятьдесят два года — его родных, выстраданных в походах и трудах пятьдесят два года. В жестких смоляных волосах серебрилась седина, лоб и углы рта прорезали глубокие морщины бессонниц, а щеку при вспышках гнева все так же дергал знакомый судорожный тик. Но плоть его, очищенная от многолетней изнуряющей хвори и освобожденная федоровским ланцетом от проклятого камня, словно налилась новой, чистой силой. Опасаясь лишь резких рывков зашитого бока, Петр наотрез отказался залеживаться. Сбросив опостылевший фланелевый халат, он мерил палату своими чудовищными, семимильными шагами в простом суконном чекмене и солдатских портах, непрерывно дымя ядреной махорочной самокруткой.