Та, кого я потерял (СИ), стр. 7
Ждал момента, когда я готова буду его не просто выслушать – услышать.
Зря.
Сложив руки на груди, я посмотрела на него совершенно другим взглядом – холодным, оценивающим, лишённым всяких эмоций.
Чтобы он понял – даже простой шанс на то, чтобы его выслушали, он теперь должен заслужить.
И в этот момент рядом появились Саша и Коля.
- Мам, ты чего так смея… - начал было говорить младший сын, но замолк, увидев отца.
Саша замер рядом, недовольно нахмурился.
А потом случилось то, чего я совсем не ожидала, хотя, наверно, стоило.
Мальчишки переглянулись – в этом взгляде читалось безмолвное, абсолютное единодушие – и бросились к Паше с двух сторон одновременно, хватая за плечи.
- Убирайся отсюда, - прорычал Саша, вцепившись пальцами в ткань отцовский рубашки так, что костяшки побелели.
- Живо, - процедил Коля с другой стороны.
Паша дёрнулся, попытался что-то сказать, но сыновья, действуя слаженно, будто отрепетировали это заранее, потащили его прочь, к воротам, безжалостно и неотвратимо.
Они собирались выкинуть его отсюда прочь, как мусор.
Так же, как он выкинул их из своей жизни два года тому назад.
А я смотрела на всё это – и мне становилось по-настоящему, физически больно.
Не за него. Видит Бог, не за него. Потому что если твои дети, твои родные, любящие дети так с тобой поступают – значит, это твоя вина.
Но…
Мне было просто невыносимо смотреть на то, во что превратилась семья, которую я с такой любовью строила на протяжении семнадцати лет - кирпичик за кирпичиком, день за днём, объятие за объятием. И при этом не могла бы себе даже вообразить, что настанет день, когда сыновья с ненавистью в глазах будут выволакивать собственного отца со двора…
Пусть даже он заслужил это. Пусть даже каждая секунда этого унижения была справедливым возмездием за всю ту боль, что он нам причинил. Но я не хотела, чтобы мои дети погрязли в этой ненависти. Не хотела, чтобы они до конца своих дней помнили об отце только дурное.
Ведь хорошее тоже было.
То, как они учились ходить, держась за надежную отцовскую руку.
То, как он каждого из них сажал на велосипед, поддерживая и направляя, уча кататься.
То, как таскал им каждый вечер с работы какую-нибудь интересную штуку, вроде макета здания или и вовсе – камня со стройки, и рассказывал о том, что делал в течение дня – так увлечённо и интересно, что детям казалось, что их папа – не архитектор, а настоящий супергерой, который знает и умеет все на свете.
Образ супергероя рассыпался в прах в тот вечер, когда он ушёл. Но под этим образом прятался обычный человек, который тоже мог ошибаться. Которому тоже было больно.
Он пришёл сюда не потому, что ему было хорошо.
Он пришёл потому, что ему было плохо.
И моим детям тоже было и плохо, и больно – именно эти чувства выковали в их глазах ту ненависть, с какой они теперь смотрели на отца.
И я не могла позволить этому продолжаться.
- Стойте, - крикнула я, и голос мой прозвучал неожиданно твёрдо для того сумбура, что творился внутри.
Саша и Коля замерли, не разжимая рук, и оба одновременно обернулись ко мне – в их взглядах читалось непонимание, почти обвинение.
- Мам, в чем дело? – Саша первым разжал пальцы, отступая на шаг, но взгляд его, брошенный на отца, был полон презрения. – Ты что, хочешь, чтобы он остался?
- Он пришёл поговорить, - я произнесла это ровно, глядя прямо в глаза старшему сыну. – Так пусть говорит.
Коля выпустил плечо отца так резко, будто это прикосновение жгло ему пальцы, и покачал головой – медленно, разочарованно, словно я только что предала какую-то невысказанную договорённость между нами тремя.
Не говоря больше ни слова, мальчишки синхронно развернулись и молча ушли в дом, громко хлопнув дверью – этот звук был красноречивее любых криков. Он ясно, безоговорочно давал понять: они не хотят ничего слышать. Не хотят ничего знать. Их отец умер для них два года назад – в тот день, когда шагнул за порог, сумев на прощание сказать лишь одно – «позвоню, когда будет время».
И этого времени у него так и не нашлось.
Мы с бывшим мужем остались одни. Паша поправил сбившийся ворот рубашки, и я увидела, как краска стыда медленно, неотвратимо заливает его лицо, поднимаясь от шеи к скулам. Я слишком хорошо знала эту его реакцию – он всегда именно так краснел, когда чувствовал себя виноватым по-настоящему, а не просто изображал раскаяние.
Я сложила руки на груди – защитный жест, который всплыл теперь сам собой – и отвела взгляд в сторону, туда, где у забора буйно, ярко цвели георгины. Тёмно-бордовые, казавшиеся почти чёрными в тени яблони, они виделись мне сейчас единственным устойчивым, настоящим образом во всём этом мире, вновь сорвавшемся с уже отлаженных, как думалось, петель.
И тут же в памяти всплыл запах – горький, терпкий, чуть отдающий полынью запах срезанных стеблей георгин, который я ясно ощущала, когда обрезала их для букетов. Мне вдруг показалось, что именно так пахнут все мои воспоминания о нашем с Пашей браке – с этой характерной, вяжущей горечью того, что оказалось насквозь лживым, ненастоящим, иллюзорным.
- Помнишь, - произнесла я тихо, не глядя на него, - как ты сказал детям, что проситься обратно не будешь?
Он выдохнул – хрипло и тяжело – так, будто это простое действие требовало от него собрания всех сил.
- Помню, - ответил он. – Каждое чёртово слово помню.
Я усмехнулась, всё так же не поворачивая головы в его сторону.
- Так что изменилось?
- Жизнь, - произнёс он после короткой паузы, и в голосе его прозвучала неприкрытая боль. – Жизнь без вас изменилась так сильно, что я вдруг понял, с кем был по-настоящему счастлив.
Эти слова ударили меня сильнее, чем я готова была признать. Оставили пробоину там, где, как мне казалось, я все давно зацементировала.
Я вдруг осознала, сколь мало я знаю о том, как он жил эти два года. Каждый раз, когда общие знакомые пытались завести разговор о нём или об Алине, о её здоровье, я обрывала их резко, безжалостно, давая понять: меня это не интересует, я ничего не хочу знать. Я выстроила вокруг себя стену молчания, за которой спряталась от любой информации о его новой жизни – и вот теперь эта стена оказалась абсолютно бессмысленной, потому что он сам, добровольно, явился её разрушить.
Я посмотрела на него в упор. Усмехнулась…
- Дай угадаю. Она тебя бросила и ты снова пришёл ко мне, чтобы я заполнила твою пустоту?
Он покачал головой.
- Нет. Теперь я хочу заполнить твою. Залечить те раны, что сам нанёс.
Я посмотрела на него с откровенным презрением.
- Счастье-то какое! А с чего ты взял, Миронов, что мне это вообще нужно?
- Ну… ты ведь так и не нашла никого после меня, - ответил негромко, словно испытывая неловкость за то, что об этом знал.
А я в этот момент осознала кое-что, отозвавшееся во мне странным, почти мстительным довольством: он интересовался моей жизнью гораздо больше, чем я – его. Пока я строила стены отчуждения, отгораживаясь от любых упоминаний о нём, он, судя по всему, внимательно следил за моей личной жизнью.
- Дело не в том, что ты такой незабываемый, - отрезала я холодно. – А в том, что я стала умнее. И слишком уважаю себя, чтобы кидаться на кого попало.
Он издал короткий, нервный смешок.
- Полагаю, это ты меня сейчас обозвала «кем попало»?
- Ты сам это сказал, - пожала плечами я.
Он немного помедлил, а потом шагнул ко мне ближе – настолько близко, что я ощутила забытый, но всё ещё узнаваемый аромат его парфюма – этому запаху, в отличие от меня, он, видимо, так и не изменил.
Паша протянул руку, коснулся кончиками пальцев моих веснушек на носу – тем самым жестом, что когда-то заставлял меня таять.
- Ты не выгнала меня сразу же, Веснушка, - прошептал он ласково. – Почему?
Я убрала его руку от себя резким, непримиримым движением.
- Может, мне просто стало интересно, как тебя наказала жизнь за то, что ты с нами сделал, - произнесла сухо. – А она тебя наказала, раз ты снова приполз ко мне.