Снежный ворон, стр. 3

Меня начинает трясти. Мелко и противно. Зубы выбивают дробь. Сознание снова ускользает. Я медленно, неумолимо уползаю обратно в спасительное небытие. Фоном слышу, как что-то говорит фельдшер, как меня грузят в машину скорой помощи и она мчит в город. Со мной всё будет хорошо. Нужно просто поспать.

Город утопает в метели, которая растворяется в воздухе, опадая мелкой моросью на мокрый асфальт. На высоких опорах «Бруклинского» моста, там, где стальные конструкции уходят в темноту, стоят двое. Высокая черноволосая женщина в длинном белом одеянии – тяжёлая ткань струится на ветру, мерцает, будто соткана из снега. И молодой мужчина с по-военному короткой стрижкой и бесстрастным, застывшим взглядом. Он слегка придерживает женщину под локоть, хотя в этом нет никакой необходимости. Черноволосая уверенно балансирует на такой высоте, кажется, не испытывая неудобства.

Внизу по мосту проносятся машины, освещая жёлтым светом фар мокрый асфальт, мелкие капли ещё не снег, но уже и не дождь, сверкают в лучах. Под мостом столпотворение: мигалки разрывают ночь синими и красными вспышками, воет сирена скорой, суетятся люди.

Пару на мосту никто не видит. Они словно два призрака, сотканные из снежинок и лунного света – бесплотные, чужие этому миру.

– Он всё же сделал правильный выбор, – удовлетворённо говорит женщина. Голос у неё низкий, бархатный, в нём слышится шелест метели. На бледном, безупречно красивом лице появляется холодная, отстранённая улыбка.

– Ты сомневалась? – интересуется мужчина, не поворачивая головы. Он пристально, не мигая, смотрит вниз, на то, как в машину скорой помощи заносят на носилках тело маленькой хрупкой девушки. Отсюда, с высоты, не разобрать, жива она или нет.

– Иван умеет удивлять, – резко отвечает женщина.

Мужчина коротко хмыкает. Этот звук – первый намёк на эмоцию. Он заставляет женщину повернуться. Ноздри её гневно раздуваются, в глазах вспыхивает что-то древнее и опасное.

– Не стоит его недооценивать, – холодно замечает она. – Ты слишком мало его знаешь.

Сказав это, женщина срывается с моста, рассыпаясь на тысячи снежинок, превращаясь в белый вихрь. Мужчина следует за ней, делая шаг в пустоту и растворяясь в порыве ветра, уносящего снежную крупу в чёрное небо над рекой. На опорах моста остаётся только иней. Едва заметный, мерцающий в свете фонарей.

Захожу в двухэтажный особняк девятнадцатого века, где мы обосновались. На первом этаже, в отличие от подземелья, где обосновалась Марина, значительно теплее. Конечно, не для простого смертного. Температура редко поднимается выше ноля градусов. Зато стены инеем не покрыты, поэтому Марине тут некомфортно, в её покоях всегда минус.

Просторная светлая кухня-гостиная освещена тусклыми светильниками, в воздухе витает запах кофе. Этот напиток стал связующим звеном между явью и навью. Не то чтобы он нужен нам, но мы продолжаем его пить, играя в людей, и это нам нравится. Всем.

В кресле сидит Снежана, закинув длинные ноги на подлокотник. Ей восемнадцать. Красивая и капризная – весь подростковый бунт в одном-единственном существе с пепельными волосами и ледяными голубыми глазами. Увидев меня, она отрывается от телефона и подскакивает, взирая с тревогой и любопытством. Остальные спокойнее: Леда не поднимает глаз от планшета. Даже для нас она слишком промороженная. Ледогор и Кай стоят у бильярдного стола. Шары уже разбиты, но, видимо, игра не идёт. Ловлю взгляд Гора и чувствую, как по спине пробегает холодок. Мы недолюбливаем друг друга. Он считает, будто Марина уделяет мне слишком много времени и внимания, а я не спешу ему объяснять, почему это так. Искренне уверен, что это его не касается. Ну и его раздражение, агрессия, которую он не может подавить, – это тоже что-то из того мира, который я почти отринул. Эмоции, как и кофе, не дают мне забыть о том, что человеческое во мне всё же осталось.

Когда прохожу мимо, создаётся впечатление, что всем всё равно, но это не так. Снежана не выдерживает первая.

– Как всё прошло?

Разговаривать настроения нет, но Снежана ещё маленькая, с ней так нельзя. Поэтому выдавливаю кривую улыбку и отвечаю:

– Всё хорошо, Снеж. По плану.

– Не-е! – возмущается она. – Так не пойдёт! Я хочу подробностей! Какой у тебя план? А у неё?

Это уже слишком, поэтому просто взъерошиваю ей волосы. Она фыркает, как дикая кошка, и выворачивается.

– Это нечестно!

– Как есть, – говорю отстранённо.

– Ты не в курсе, что наш господин Ледяное Совершенство не посвящает в свои планы простых смертных? – замечает Ледогор, но я не реагирую на агрессию. Слишком это всё предсказуемо и неинтересно. Даже Снежане.

– Ты просто завидуе-ешь, – тянет она, краем глаза замечаю, как показывает язык Ледогору, который сильнее сжимает челюсти, но всё же на провокацию не ведётся.

Я не слушаю дальше препирательства, просто ухожу на второй этаж в свою комнату. Они и так всё скоро узнают.

Глава 2

За окном удивительная осенняя мерзость. Дождь превращается в снег, который, не долетев до земли, тает. Серое небо низко нависает над городом, и кажется, будто весь мир застыл в этом бесконечном переходном периоде: ни зима, ни осень, ни свет, ни тьма. Капли стекают по стеклу, оставляя мокрые дорожки, а иногда в них запутываются редкие снежинки. Кружат, цепляются за карниз и исчезают, так и не долетев до земли.

Горло уже почти не болит, и я перестала просыпаться по ночам от кошмаров. Даже неестественно-синие глаза моего спасителя сегодня не снились. Наверное, я прихожу в себя. Медленно, но возвращаюсь к жизни. Все вокруг твердят, что мне повезло, но я слишком рациональна, чтобы всерьёз поверить в везение. Чем больше времени проходит, тем меньше я верю в таинственного незнакомца, который вытащил меня из воды и исчез. Это ещё менее логично, чем предположение о сказочном везении. Скорее уж я сама выбралась – адреналин, инстинкты, отчаяние. Так проще. Так правильнее.

В комнате – кофе, который я забыла допить. Я закутана в пушистый плед почти до подбородка, хотя батареи греют хорошо. После той ночи я постоянно мёрзну, даже когда в комнате тепло. Холод поселился где-то внутри и никак не хочет уходить.

– Ну поехали… – гундит из телефона Вероника, которая вот уже час уговаривает меня выбраться на вечеринку. По модной теперь традиции её называют «Тыквенный день», хотя на деле это обычная ночная тусовка, мало чем отличающаяся от ставшего непопулярным праздника нечисти. Просто название другое, а суть и антураж те же: музыка, люди, маски, попытки веселиться до утра.

Не то чтобы я не хочу. Просто чувствую себя слабой после болезни, да и учёбу надо подтягивать. Столько пропустила, пока валялась с температурой и слушала, как Марта пересказывает прочитанные ею книжки по мифологии. Поэтому я вяло пытаюсь отбиться от Вероники, хотя понимаю, что та не отстанет.

Телефон стоит на подоконнике в держателе, и мы общаемся по видеосвязи. Вероника красится: ловко выводит длинные чёрные стрелки, то и дело отвлекаясь, чтобы прищуриться и оценить результат. А я листаю учебники, разложенные вокруг на кровати. Конспекты, маркеры, стикеры – всё разложено по стопочкам, всё подписано. Люблю быть лучшей. Люблю значительно больше, чем вечеринки.

– Не-е, Вероник, наверное, всё же останусь дома, – тяну я, но в голосе уже нет уверенности.

– Насидишься дома, когда постареешь и тебя перестанут звать на вечеринки! – раздаётся от двери.

Марта входит, как всегда, без спроса, но совершенно этим не раздражает. Марта – это не про нарушение личных границ. Это про творческую забывчивость и любовь ко всему миру. Она не пытается вторгнуться в моё пространство, просто не всегда понимает, где оно начинается. Сейчас тётя стоит, облокотившись о стену, и улыбается. На щеке виднеется след синей краски, который она забыла или не посчитала нужным оттереть. А может быть, просто не заметила. Тёмные волосы, завивающиеся мелкими кудряшками, перехвачены алым платком, и в этом платке, в крупных серьгах, в браслетах на тонких запястьях она напоминает цыганку. Домашняя одежда вся в пятнах от краски, которая уже не отстирывается, въелась в ткань навсегда, стала частью рисунка.