"Фантастика 2026-214". Компиляция. Книги 1-22 (СИ), стр. 816

Я лежал в нише на боку и держал в руке эту газету.

Ящики сорок третьего года лежали на газете сорок шестого.

То есть штабель перекладывали.

Кто-то влез сюда через два года после войны, разобрал старую укладку, подстелил под неё бумагу от сырости и сложил обратно - аккуратно, в два ряда, накрыв толем.

Так поступает не диверсант.

Так поступает хозяин, который зашёл проверить, не отсырел ли товар.

Дальше я осмотрел ящики по одному.

Все восемь были закрыты. Верхний я вскрыл - крышка держалась на четырёх шурупах, и шурупы были не заводские, а другие, с потёртыми шлицами: их отворачивали и заворачивали не раз.

Внутри лежали шашки.

Стандартные, в парафинированной бумаге, уложенные плотно, по счёту.

И вот тут я дошёл до главного.

В верхней шашке центрального ряда было гнездо под детонатор.

Пустое.

Я осмотрел все доступные шашки верхнего ряда - семь штук с гнёздами.

Все семь пустые.

Детонаторов в заряде не было.

Я лежал в каменной норе метр на полтора, в семи метрах над льдом Березины, двадцать четвёртого января сорок восьмого года, и очень медленно соображал, что это значит.

А значило это ровно две вещи.

Первая: сегодня этот мост взорвать нельзя. Без детонатора двести килограммов тротила - это двести килограммов груза, и они могут пролежать тут ещё сто лет.

Вторая, которая была хуже: детонаторы кто-то держит отдельно.

А держат отдельно то, что собираются принести.

Провод я нашёл последним, и нашёл случайно.

Я уже собирался выбираться, повёл фонарём по полу - и заметил у левой стены, в самом углу, у стыка бетона и кладки, чёрную нитку.

Двухжильный провод в матерчатой изоляции.

Немецкий, сапёрный, сорок третьего или сорок четвёртого года.

Один конец лежал в нише свободно, кольцами, метра полтора запаса - то есть его оставили с запасом, чтобы хватило дотянуться до любого ящика.

А второй уходил в щель между бетонным полом ниши и кладкой.

Я просунул туда палец.

Щель была не щель - это был пробитый в кладке канал сантиметра в два, уходивший вниз.

Пробитый аккуратно, шлямбуром, и не в сорок четвёртом году, потому что края были свежие.

Я лежал и глядел на этот провод.

И считал.

От ниши до основания опоры - одиннадцать метров. Дальше вода, лёд, дно.

До берега - сорок два метра.

Если провод идёт вниз по телу опоры и дальше по дну к берегу, то он выходит где-то на левом берегу, в кустах или в камышах, метрах в пятидесяти от опоры.

И тогда человеку не надо лезть на мост.

Ему надо принести детонаторы один раз - весной, летом, когда угодно, - вставить их, соединить провод и уйти.

А потом прийти осенью, сесть в кустах на левом берегу, дождаться состава и крутнуть ручку подрывной машинки.

Я выбрался из ниши в три часа четыре минуты.

Жук и Гриневич подхватили меня за плечи и оттянули на площадку, и я сел, привалившись спиной к гранитной облицовке, и минуты две не мог говорить.

Не от страха.

От того, что в нише я лежал сорок минут при минус двадцати двух и, оказывается, промёрз насквозь и не заметил.

- Товарищ младший лейтенант, - окликнул Жук. - Есть там?

Я поглядел на него.

- Есть, товарищ капитан. Двести килограммов ровно.

Гриневич очень тихо, себе под нос, выругался.

- Товарищ капитан, слушайте задачу, - начал я, поднимаясь. - Кладку заложить обратно теми же семью кирпичами, тем же раствором, с тем же затиром. Работать в перчатках. Излишки раствора собрать, вниз не ронять.

Жук кивнул.

- Гриневич, вы делали кладку?

- Делал, в двадцатых, - отозвался он. - Я вам её так положу, что мать родная не отличит.

- Мать родная нам не страшна, - не принял я возражения. - Нам страшен человек, который эту кладку клал сам и помнит, как у него лёг каждый шов.

Закладывали мы её час десять минут.

И последние десять я лежал на площадке и светил, а Гриневич, пятидесяти четырёх лет, водолаз первого класса, каменщик двадцатых годов, заглаживал шов старой тряпкой, присыпая его сажей из консервной банки.

Про надпись я вспомнил уже на берегу.

Точнее - не вспомнил, а осознал.

Потому что видел я её в нише, в первые же минуты, когда вёл фонарём по своду, - и прошёл мимо, потому что принял за случайные пятна.

А это были не пятна.

На своде ниши, над штабелем, углём был написан столбец цифр.

Я сел на снег у береговой опоры и стал вспоминать - не саму надпись, а картинку: как она стояла, сколько строк, где обрывалась.

Восемь строк.

В каждой - число, потом знак, потом второе число.

Я вспоминал её двадцать минут, сидя на снегу и закрыв глаза, как вспоминал Хальм дорогу от машины.

И вспомнил шесть строк из восьми.

А вернувшись в отряд, сел за стол и выписал их.

И сличил с расчётом, который гауптман Хальм подал мне двадцать девятого декабря сорок седьмого года на двух листах.

Сходилось.

Не приблизительно - точно. Те же величины, в том же порядке, с теми же промежуточными результатами: нагрузка, площадь опирания, объём удаляемого материала, потребная масса.

Восемь строк расчёта, сделанного немецким инженером в мае сорок четвёртого года.

Переписанные углём на своде ниши крупными печатными буквами с сильным нажимом.

Я сидел над этими двумя листами часа полтора.

Потому что понял наконец, что он за человек.

Он не запомнил расчёт.

Он не понял расчёт - Хальм говорил, что арифметику он берёт плохо и что расчёт он не взял из семи пунктов.

Он его переписал.

Списал с чужого листа, как двоечник списывает с доски, - не понимая, но точно, знак в знак, - и перенёс на свод ниши, чтобы в нужный момент прийти и прочесть.

И вот тут я понял вторую вещь, от которой мне стало по-настоящему нехорошо.

Он переписал расчёт на стену ниши не для памяти.

Для памяти пишут в тетрадь, у него тетрадь была, я её держал в руках.

Он написал его там, внутри, над зарядом, на своде, куда может влезть только один человек.

Он написал его для того, кто влезет после.

Так же, как Хальм писал на балках и стенах.

Он и здесь его скопировал.

***

Крутову я доложил двадцать шестого января, в Минске, в комнате двадцать два.

Доклад занял двадцать минут, и всё это время он не перебивал.

Когда я кончил, он встал и подошёл к окну.

- Пётр Андреевич, детонаторов нет.

- Детонаторов там нет, товарищ подполковник.

- Это значит, что мост сегодня цел.

- Мост сегодня цел, - подтвердил я. - И будет цел до того дня, когда он принесёт детонаторы и вставит их в гнёзда.

Крутов повернулся.

- А что с проводом? - уточнил он.

- Провод - это хуже всего, - признал я. - Провод означает, что он не собирается лезть в нишу в день подрыва. Он всё сделает заранее, а придёт только к пульту.

Я подошёл к столу и нарисовал схему.

- Значит, у него будет два визита. Первый - вставить детонаторы и проверить линию. Второй - подрыв.

Крутов поглядел на схему.

- И между ними может быть месяц.

- Или все три месяца.

Он сел.

- Пётр Андреевич, теперь я вам задам вопрос, от которого зависит всё остальное, - начал он. - Вы можете сделать так, чтобы этот заряд не сработал ни при каком детонаторе?

Я думал над этим вопросом с двадцать четвёртого января, всю дорогу от Бобруйска.

И придумал четыре способа.

Три из них были плохие.

- Могу. Но не так, как вы думаете.

- Объясните мне это.

- Товарищ подполковник, есть очевидное решение: испортить заряд на месте, - начал я. - Залить, промочить, засыпать. Все эти способы оставляют след.

Я показал на схему.

- Он влезет в нишу вставлять детонаторы. Он вскроет верхний ящик. И если он увидит мокрую бумагу или солёные разводы, он поймёт всё за десять секунд.

Крутов кивнул.

- Что у вас дальше? - потребовал он.

- Второе решение: перерезать провод, - продолжил я. - Тоже плохо. Он линию проверит, у него для этого есть омметр или хотя бы батарейка с лампочкой. Любой подрывник проверяет линию.