"Фантастика 2026-214". Компиляция. Книги 1-22 (СИ), стр. 814
Я прочёл это дважды.
- Хальм, а почему именно в верхней трети? - уточнил я.
Он придвинул схему.
- Потому что внизу опора работает на сжатие и там её не разрушить ничем, кроме большого заряда, - отозвался он. - Вверху она передаёт нагрузку через опорные части. Если убрать материал под опорной частью, ферма садится и опора теряет устойчивость.
Он показал карандашом.
- Это самое слабое место любой опоры, и это знает каждый мостовик.
Я поглядел на вторую строку вывода.
«В готовой полости - 180–220 кг. В шпурах - не менее 700 кг».
- Хальм, а что значит «в готовой полости»? - не понял я.
Он поднял голову.
- Это значит, что я в мае сорок четвёртого года задал вопрос, - выговорил он. - Я спросил: имеется ли в опоре полость.
Он положил карандаш.
- И мне ответили, что имеется.
***
Работы начали двенадцатого января сорок восьмого года.
Зимой обследовать опору - дело поганое. Березина у Бобруйска встаёт в декабре, лёд к январю набирает сантиметров тридцать пять, и водолазу надо резать майну, а майна на реке с течением затягивается за ночь.
Но зимой это было единственно возможно.
Потому что зимой вода прозрачная, паводка нет, и потому что до весны он ставить не начнёт.
Бригаду дало дорожное управление - настоящую, ремонтную, которая действительно занималась обследованием опор, и которая понятия не имела, что ищет.
Водолазов было двое: Гриневич, лет сорока, старший, и Кухарчук, двадцати восьми.
Я был при них как представитель инженерного управления, наблюдающий за состоянием кладки.
Первые три дня мы обследовали третью опору снаружи.
Опора была здоровая: ледорез, тело из бутовой кладки на цементном растворе, облицовка гранитными блоками, основание - бетонный массив на ряжах.
Высота от дна до подферменной площадки - одиннадцать метров.
Под водой - семь.
Гриневич обошёл её всю, по спирали, снизу вверх, и на третий день вылез и сказал то, чего я и боялся.
- Товарищ младший лейтенант, кладка целая. Тут в неё не лазили.
Я сидел на льду у майны и глядел на опору.
- Совсем целая? - переспросил я.
- Совсем, - подтвердил он. - Я вам её всю ощупал. Швы плотные, облицовка на месте, подмыва нет. Хорошая опора, ей ещё сто лет стоять.
Я поблагодарил, отпустил бригаду греться и остался на льду один.
И просидел там, наверное, час, пока не начал мёрзнуть по-настоящему.
Потому что если он не в третьей, то он в первой, второй, четвёртой или пятой.
А если он вообще не в опоре?
И вот тут я стал вспоминать всё, что Хальм говорил в машине, - слово за словом, потому что я тогда записал, но записал не всё.
«Мне заказали расчёт на обрушение».
«Опоры каменные на бетонном основании».
«Мне дали двое суток и дали помощника, который знал объект».
Помощник, который знал объект.
Я встал со льда и пошёл к берегу так быстро, как позволяли валенки.
Потому что до меня дошло.
Хальм - мостовик. Он считал конструкцию.
Но он не лазил в опору.
Ему показали чертёж, дали двое суток и спросили: где слабое место и сколько нужно.
А закладывал потом другой человек - тот, у которого в руках был чертёж, и который знал объект.
И если этот человек в мае сорок четвёртого не полез под воду, - а под воду он не полез, потому что водолазного снаряжения у него не было и быть не могло, - то заложить он мог только туда, куда можно дойти ногами.
В тот же вечер я послал телеграмму в Минск, в дорожное управление, с запросом, который выглядел совершенно невинно.
«Прошу сообщить, производились ли в 1944–1945 гг. работы по устройству смотровых колодцев, ниш или закладных частей в опорах моста через р. Березина, км 137».
Ответ пришёл через два дня.
«Смотровые колодцы в опорах не устраивались. В опоре № 3 имеется технологическая ниша под подферменной площадкой, устроена при постройке в 1913 г., использовалась для установки домкратов при смене опорных частей. Заложена кирпичом в 1938 г.»
Я прочёл это и сел.
Ниша под подферменной площадкой.
То есть наверху, над водой, под самой фермой, в том месте, куда можно попасть с моста по лестнице, и куда не попадёт ни один водолаз, потому что она в семи метрах над водой.
Гриневич три дня обследовал подводную часть.
А оно было наверху.
На опору я полез семнадцатого января, в субботу, в перерыве между составами.
Перерыв был сорок минут: с одиннадцати двадцати до двенадцати ноль-ноль по графику, плюс запас.
Со мной пошёл Гриневич - не как водолаз, а просто потому, что он за пять дней стал понимать, что мы тут не подмыв ищем, и потому что ему было пятьдесят четыре года и он воевал в Гражданскую, и такие люди в напарники годятся лучше всех.
Спускались мы с настила по железной лестнице, приваренной к ферме ещё в сорок четвёртом при восстановлении.
Ветер на мосту был такой, что разговаривать приходилось в ухо.
Подферменная площадка - это верх опоры, бетонная плита, на которой стоят опорные части фермы. Место тесное: полтора метра ширины, с трёх сторон обрыв, снизу семь метров до льда.
Мы легли на живот и стали смотреть под площадку.
И через десять минут я её нашёл.
Ниша была с низовой стороны, обращённой к течению, - то есть с той стороны, которую с моста не видно вообще, а с берега видно только в бинокль и только при определённом свете.
Она была заложена кирпичом.
Кирпич стоял в пять рядов, заподлицо с гранитной облицовкой, и был затёрт раствором с добавкой чего-то тёмного - видимо, сажи, - чтобы не отличаться по цвету от камня.
Я лежал на площадке, свесив голову, и глядел на эту кладку.
И у меня очень медленно проходил холод от шеи к пояснице.
- Гриневич, слышите меня?
- Слышу вас хорошо.
- Возьмите у меня из кармана нож и подайте.
Он подал.
Я поскрёб шов.
Раствор был плотный, серый, с мелким песком, и скрёбся плохо.
А между третьим и четвёртым рядом, в левом углу, шов был другой.
Он был темнее и мягче.
Я ковырнул его концом ножа, и он пошёл - не как тридцать восьмой год, а как раствор, которому три или четыре года.
- Товарищ младший лейтенант, - окликнул Гриневич. - Через восемь минут пойдёт товарный.
- Слышу, ещё минуту.
Я лежал ещё минуту.
И поглядел на этот участок кладки - сорок сантиметров на шестьдесят, в левом нижнем углу заложенной ниши, переложенный не в тридцать восьмом году, - и подумал одну вещь.
Тот, кто это перекладывал, лежал ровно здесь.
На этой же площадке, свесив голову вниз, с той же стороны, потому что иначе не достать. Один. С ведром раствора и с кирпичом, поднятым сюда по лестнице.
В мае сорок четвёртого этой лестницы ещё не было.
Значит, он лез сюда позже.
Значит, он был здесь после сорок четвёртого года.
Мы поднялись на настил за три минуты до товарного, и я стоял у перил, держась за холодное железо, и глядел, как идёт состав.
Двадцать восемь вагонов.
Он шёл мимо в метре от меня, и мост дрожал, и я чувствовал эту дрожь ступнями через валенки, и считал вагоны, потому что считать было легче, чем думать.
Двадцать восемь вагонов.
Расчётная масса.
Именно та, на которую гауптман Хальм в мае сорок четвёртого года дал заключение, что для обрушения достаточно двухсот килограммов в готовой полости.
***
Доложил я в тот же вечер, с бобруйского телеграфа, шифром, который Крутов выдал мне в декабре и которым я до этого не пользовался ни разу.
Текст был в одиннадцать слов.
Крутов приехал двадцатого января.
Мы встретились не в отряде и не в управлении, а в буфете на вокзале, за столиком у окна, и он был в гражданском - в пальто и в шапке, и выглядел в этом как снабженец средней руки, что, видимо, и требовалось.
- Пётр Андреевич, я вам сразу скажу главное, - начал он, отодвигая стакан. - Я вчера был в Москве.
Я поднял голову.