"Фантастика 2026-214". Компиляция. Книги 1-22 (СИ), стр. 812
Рассказ был короткий, минут на двадцать.
А остальное время мы молчали.
Я сидел рядом с человеком, которого искал две войны, глядел в темноту за окном и раскладывал в голове то, что он мне выложил, и с каждым километром мне становилось всё хуже.
Потому что к Минску у меня сложилось.
Сложилось так.
В мае сорок четвёртого года немцы знали, что уходят. Не думали, не предполагали - знали: наступление началось через месяц, и готовились они к нему всю весну.
И вот тогда некая контора, сидевшая в Бреслау и подчинявшаяся не по инженерной линии, заказала гауптману Хальму, специалисту по мостам, расчёт на полное обрушение конкретного сооружения.
Не на подрыв при отходе - на отход они считали сами, у них были свои таблицы.
А на обрушение через годы.
С запасом, с расчётом на усталость конструкции, на изменение нагрузки, на восстановительные работы, которые русские непременно проведут.
То есть заряд закладывался не в здание.
Он закладывался в будущее здание.
И принимал работу человек, которого ко мне на объект прислали как вспомогательный персонал из местного населения, и который в это время стоял рядом с чертежом в руках и слушал, как немецкий инженер объясняет, где у этой конструкции слабое место.
Он там был не подсобником.
Он там был заказчиком.
Вот эту мысль я и вёз из Бобруйска в Минск, восемнадцатого декабря сорок седьмого года, сидя в машине рядом с пленным немцем, и вот из-за неё я потом двое суток не спал.
Потому что если в мае сорок четвёртого он уже был заказчиком, то никто его не вербовал и не бросал.
Его наняли.
А нанимают того, кто уже пришёл сам.
***
Хальма я сдал в лагерь в половине девятого вечера, расписался в журнале и поехал к себе.
На прощание, уже у ворот, он повернулся.
- Товарищ младший лейтенант, я вам должен сказать спасибо.
Я поглядел на него.
За десять месяцев он не сказал мне спасибо ни разу, и я этого от него не ждал и не хотел.
- За что спасибо, Хальм?
Он показал рукой назад, в темноту, туда, где за восемьюдесятью километрами лежал Бобруйск.
- За три дня.
Он поправил шапку.
- Я три года не видел, как строят, - выговорил он. - Я видел, как разбирают, я видел, как носят, я видел плац и барак. А в Бобруйске я стоял и смотрел, как двадцать два человека кладут стену.
Он помолчал.
- Плохо кладут. Но кладут.
Конвойный тронул его за рукав.
- Товарищ младший лейтенант, я вам это говорю не для жалости, - договорил он. - Я вам это говорю, потому что вы завтра будете решать, докладывать или нет, и вам надо знать, с кем вы имеете дело.
Он поглядел на меня через плечо.
- Я хочу дожить до того, чтобы класть.
Ворота закрылись.
А я стоял перед ними ещё минуты две и думал о том, что этот человек за одиннадцать месяцев ни разу - ни разу - не попросил у меня ничего для себя.
Ни курева, ни бумаги, ни письма домой, ни справки, ни слова в свою пользу.
И вот сегодня попросил.
И попросил так, что это была не просьба, а сведение для работы: имейте в виду, что подследственный имеет мотив, и мотив вот такой.
Он мне и себя выдал как объект.
По пунктам, с привязкой к двум ориентирам.
***
Домой я пришёл в десятом часу.
Дорохов сидел за столом и чинил ремень, и, увидев меня, отложил.
- Ковалёв, вы на себя не похожи.
- Три дня на объекте.
- Три дня на объекте так не выглядят, - не согласился он. - Три дня на объекте - это грязный и злой. А вы чистый и пустой.
Он отодвинул табурет.
- Садитесь, у меня чай есть.
Я сел.
И вот тут, за столом, в комнате на Советской, восемнадцатого декабря сорок седьмого года, я в первый раз за одиннадцать месяцев понял, до какой степени я устал.
Не от работы.
От того, что я одиннадцать месяцев сижу напротив человека, который мне нужен, который мне помогает, который работает лучше всех, кого я знаю, - и которого я обязан ненавидеть, потому что на его работе погиб капитан Северцев и ещё столько народу, что я сбился считать в сорок пятом.
- Дорохов, - выговорил я. - Ты помнишь, ты мне в феврале сказал: с ним поаккуратнее.
Он поглядел на меня.
- Помню.
- Ты был прав.
- Я это знал, - не стал спорить он. - Я другого не знал: чем именно он вас возьмёт.
Он налил мне чаю.
- И чем взял?
Я обхватил кружку ладонями.
- Тем, что он оказался нормальный.
Глава 12
Двое суток я думал, кому это докладывать.
Хальм был прав: решать надо было одному, и решать надо было не про то, правда это или нет, а про то, что произойдёт после доклада.
А произойти могло следующее.
Железнодорожный мост через Березину у Бобруйска был восстановлен в декабре сорок четвёртого года и пущен в январе сорок пятого. По нему шла линия Минск - Гомель, и через него в сутки проходило от восемнадцати до двадцати шести составов, считая воинские.
Если я напишу рапорт по форме, его прочтут в округе.
Из округа он уйдёт в Москву, потому что мост - объект не окружного значения.
А из Москвы придёт решение, и решение будет одно: движение прекратить, мост обследовать.
Прекратить движение на линии Минск - Гомель в январе сорок восьмого года - это значит остановить подвоз угля, металла и хлеба на три недели минимум.
И всё это - на основании показаний пленного гауптмана, который вспомнил, что в мае сорок четвёртого года делал какой-то расчёт.
Второй вариант был хуже.
Рапорт прочтут, и кто-нибудь из осторожных решит, что показания недостаточны, и положит рапорт в дело.
А в июне сорок восьмого мост уйдёт в Березину с составом.
Двадцать первого декабря я пришёл к Астахову и попросил вызвать Крутова.
- Ковалёв, вы соображаете, о чём просите?
- Соображаю, товарищ полковник, отлично соображаю.
- Ни черта вы не соображаете, - он снял очки. - Вы просите меня, полковника инженерных войск, вызвать к себе в кабинет подполковника из другого ведомства. Я такого за двадцать лет не делал ни разу.
- Товарищ полковник, я не могу докладывать вам порознь, - не согласился я.
- Почему это не можете? - не понял он.
Я поглядел на него.
- Потому что вы порознь примете два разных решения, - признал я. - И оба будут правильные, и они друг другу помешают.
Астахов долго молчал.
Потом снял трубку.
Крутов приехал через сорок минут.
Он вошёл, поздоровался с Астаховым за руку, сел у стены и достал папиросы, и за весь первый час не сказал ни слова.
Я докладывал час и десять минут.
По порядку: май сорок четвёртого, вызов Хальма в Бобруйск, расчёт на устойчивость, человек в форме не нашего образца, чертёж в руках подсобного рабочего из местного населения, слои грунта в подвале водонапорной станции.
И вывод.
Когда я закончил, Астахов встал и подошёл к карте.
- Ковалёв, а он про мост сказал прямо?
- Нет, товарищ полковник, - признал я. - Он сказал «сооружение» и дал признаки.
- Какие именно признаки? - уточнил он.
Я открыл книжку.
- Опоры каменные на бетонном основании, довоенной постройки. Пять пролётов. Расчёт заказан на обрушение центральной опоры при полной нагрузке.
Я поглядел на него.
- Я проверил по документам дорожного управления. Мост через Березину у Бобруйска - пять пролётов, опоры тысяча девятьсот тринадцатого года, при восстановлении в сорок четвёртом заменены только пролётные строения.
Астахов поглядел на карту.
- То есть опоры старые.
- Опоры старые, - подтвердил я. - И немцы это знали, потому что мост они не взрывали целиком, они взорвали только фермы.
Крутов впервые подал голос.
- Пётр Андреевич, а зачем им было оставлять опоры?
Я обернулся к нему.
- Затем, товарищ подполковник, что опора - это восемьсот кубов кладки. Её взрывать долго и дорого, и толку мало: мы всё равно построим объезд по низководному мосту.