"Фантастика 2026-214". Компиляция. Книги 1-22 (СИ), стр. 711

- Дальше, - велел я.

- Вот второй. Тут про учебное поле: «оборудуется силами части». А чем оборудуется? У нас-то коробки были, а ежели у них нету?

- Пущай из дерева выстругают.

- Дык тут не написано!

Он поднял голову.

- Товарищ командир отделения, я вот чего боюсь. Они это прочитают, поймут по-своему и сделают не так. И решат, что книжка врёт.

Я поглядел на его клочок.

Там было девять вопросов, и все девять - по делу.

- Миша.

- Я.

- Перепиши это набело и отдай мне.

- Зачем?

- Затем, что через месяц Северцев приедет, и я ему это отдам.

Прохоров помолчал.

- А он не обидится?

- Он обрадуется, - обронил я. - Он, Миша, за этим и ездит.

***

Про Крутова он сказал отдельно, уже когда мы шли обратно к машине.

- Ему объявили выговор.

Я остановился.

- За что?

- За то, что документ по инженерной части ушёл наверх по линии особого отдела, минуя командование батальона. - Капитан поправил очки. - Формально всё правильно, придраться не к чему. Формально он нарушил порядок прохождения служебной переписки.

- И что теперь?

- Ничего. Выговор в личное дело, - Северцев пожал плечами. - Он знал, на что шёл. Он мне так и сказал: один выговор дешевле, чем двадцать восемь донесений.

- А для него это много - выговор?

- Для него? - Капитан подумал. - Для него это, Ковалёв, гораздо больше, чем для вас или для меня. У нас с вами послужной список - это где были и что делали. А у него - это чем он чист.

- И теперь не чист.

- И теперь не чист, - Северцев поправил планшет. - Причём заметьте: не за трусость, не за ошибку и не за пьянство. За то, что понёс бумагу не по той линии.

Он помолчал.

- Через десять лет кто-нибудь откроет его дело, увидит выговор и не станет разбираться, за что.

- Он на меня не сердится?

- На вас? - Капитан удивился. - Ковалёв, он на вас не сердится, он вас, по-моему, коллекционирует.

- Это как?

- А вот так, как коллекционируют редкости, - обронил Северцев. - Не обижайтесь, я не в дурном смысле. У него работа такая: глядеть на людей и раскладывать по полочкам. А вы у него ни на какую полочку не ложитесь, и он это ценит больше, чем сам себе признаётся.

- Товарищ капитан, а Прохоров?

Северцев остановился.

- Что Прохоров?

- Таблицу считал он. Всю, от первой цифры до последней. И подписал внизу, своей рукой: «считал красноармеец Прохоров».

Капитан помолчал.

- Эту подпись сняли, - обронил он. - При наборе. Она в машинописи была, а в типографию ушло без неё.

- Почему?

- Потому что в печатном документе не бывает подписи красноармейца, - он поглядел в сторону. - Ковалёв, я вам сейчас скажу неприятное. Я эту подпись видел и не стал за неё воевать.

- Почему?

- Потому что я в тот день воевал за шестую страницу, - произнес Северцев. - За ту, с арифметикой. Её хотели убрать, я упёрся и отстоял. А на две драки в один день меня не хватило.

Он поглядел на меня.

- Так что выбор был: подпись мальчишки или ваше обоснование. Я выбрал обоснование.

Я молчал.

- Осуждаете?

- Нет, товарищ капитан. Я бы так же выбрал.

- Вот и я так думал, - кивнул он. - А всё равно неприятно.

Он полез в машину.

- Да, и вот ещё. Вас с первого августа - заместителем командира взвода. Приказ уже в батальоне. И сержанта дадут.

- Понял.

- Не «понял», Ковалёв. Радуйтесь, вам девятнадцать лет и вы через полтора месяца станете сержантом. У меня в отделе люди по три года ждут.

- Радуюсь, товарищ капитан.

Он поглядел на меня.

- Вижу, - обронил он сухо. - Ковалёв, вы хоть раз в жизни чему-нибудь радовались вслух?

- Радовался.

- Когда?

Я подумал.

И не вспомнил ни одного случая за два с половиной месяца.

Он уже сел, и водитель уже завёл, когда Северцев вдруг хлопнул себя по планшету.

- Стойте. Чуть не забыл.

Он вылез обратно.

- У меня к вам дело. Из-за него, собственно, и ехал, а брошюра - попутно.

Он вытащил лист.

- Двадцатого числа в полосе соседней армии, левее нас, взяли посёлок. Там в подвале водокачки нашли заряд. Схема - как под вашим хутором: приманка снаружи, основное внутри, вход завален. Правда, меньше раза в четыре.

- Сняли?

- Сняли. Двое погибли.

Он помолчал.

- А на своде подвала нашли надпись. Углём. Готическим шрифтом.

У меня похолодели руки.

- Три строки?

- Три строки, - подтвердил Северцев.

Он протянул мне лист.

- Тут перевод. Делал переводчик из разведотдела, профессиональный, не я.

Я взял.

Бумага была плотная, штабная, и текст отпечатан на машинке, аккуратно, посередине листа.

«Работа стала аккуратной.

Значит, у вас появился человек.

Передайте ему привет».

Ниже машинистка отбила отступ и напечатала: «Дата - 18 июля 1943 г. Подпись отсутствует, имеется росчерк в виде латинской буквы H».

Я стоял и держал этот лист.

Восемнадцатое июля.

Три дня назад.

Первое, что я почувствовал, было не то, чего от себя ждал.

Не страх. Не злость. Даже не любопытство.

Я почувствовал облегчение.

Потому что два месяца я его читал в одиночку. Читал по обочинам, по сурепке, по сухой земле под пальцами - и всё это время не мог никому объяснить, что там кто-то есть. Мне верили на слово: Панкратов, потому что он мне верил вообще; Северцев, потому что он сам такой; Крутов, потому что у него работа.

А теперь у меня в руках был лист машинописи, где чужой рукой было написано то же самое.

Он есть. Он существует. Он не приснился человеку, которого контузило четырнадцатого июня.

И вот на этом я себя и поймал.

Потому что обрадоваться тому, что твой противник тебя заметил, - это, если разобраться, скверная штука. Это уже не про работу.

- Ковалёв, - окликнул Северцев. - Вы чего побледнели?

- Ничего, товарищ капитан.

- Врёте.

- Вру, - согласился я.

- Ковалёв, - окликнул Северцев. - Вы понимаете, что это значит?

- Понимаю.

- Скажите вслух, я хочу услышать.

Я поглядел на лист.

- Это значит, что он прочёл нашу работу и понял, что она изменилась.

- Дальше.

- Дальше он не знает, кто я. Он знает, что кто-то есть.

- И?

- И он написал это на своде, зная, что мы найдём, - обронил я. - Стало быть, он хотел, чтоб я узнал.

Северцев кивнул.

- Именно. И вот тут я вас, Ковалёв, попрошу кое о чём.

- Слушаю.

- Не отвечайте.

Я поднял голову.

- Как это - не отвечать?

- А очень просто, - капитан поглядел на меня поверх очков. - Вам сейчас будет очень хотеться ответить. Написать что-нибудь на нашем поле, на видном месте, чтоб он прочёл. Мелом на щите, углём на стене, палкой на дороге.

Я промолчал.

Потому что он был прав, и я об этом подумал ровно в ту секунду, когда дочитал.

- Вижу, что уже хотите, - произнес Северцев. - Так вот, не надо.

- Почему?

- По двум причинам. Первая простая: он этого и добивается. Человек, который вам отвечает, - это человек, которого можно изучать. Вы ему напишете три слова, и он из этих трёх слов узнает про вас больше, чем из всей вашей работы.

- А вторая?

Капитан снял очки.

- А вторая, Ковалёв, некрасивая, - он потёр переносицу. - Ежели вы ему ответите, то у вас с ним получится игра. Личная. И вы в неё втянетесь, и работать станете не за проходы, а за то, чтоб ему утереть нос.

Он надел очки.

- Я такое видел один раз. У нас в отделе был капитан, очень способный, который два месяца воевал с одним немецким минёром. И довоевался до того, что стал искать не мины, а его почерк. И полез туда, где почерка не было, зато была обыкновенная итальянская дрянь на растяжке.

- И что?

- Ничего. Похоронили в апреле.

Мы постояли.

- Я не отвечу, товарищ капитан.

- Вот и хорошо.

- Только я его найду.