"Фантастика 2026-214". Компиляция. Книги 1-22 (СИ), стр. 700

- Почему?

- А потому, что кладка гладко не идёт, - отозвался печник, не переставая работать. - Кладка завсегда где-нибудь упрётся: то кирпич битый, то раствор густой, то хозяин над душой стоит. А ежели всё гладко - стало быть, я чего-то не заметил.

Я тогда пропустил это мимо ушей.

К трём ночи мы прошли первый ряд и половину второго. Сняли двадцать одну штуку.

К половине четвёртого - второй ряд весь.

Оставался третий и четвёртый.

Двадцать пять минут.

И вот тут во мне что-то переключилось.

Я это помню очень отчётливо, потому что потом разбирал по секундам сотню раз.

До половины четвёртого я работал как положено: медленно, ровно, с проверкой. А в половине четвёртого посмотрел на часы, увидел двадцать пять минут - и внутри у меня встал счётчик.

Не страх. Не паника. Именно счётчик: двадцать пять минут, два ряда, двадцать четыре метра, значит, метр в минуту.

А метр в минуту щупом не проходят.

И вместо того чтоб сказать это вслух - Панкратову, Бабичеву, кому угодно, - я решил, что пройду.

Я и правда так решил. Сознательно, за полсекунды, лёжа в мокрой траве.

Что я - пройду.

Потому что я за месяц ни разу не ошибся. Потому что я нашёл погреб под дорогой. Потому что я умею то, чего тут не умеет никто, и потому что ежели кто и может пройти метр в минуту, то это я.

Вот из этого всё и вышло.

Не из усталости и не из спешки.

Из того, что я себе поверил.

- Ковалёв! - Бабичев подошёл к самому краю поля и присел на корточки. - Как?

- Два ряда есть. Ещё два.

- Двадцать минут.

- Знаю.

Он посмотрел на светящийся циферблат.

- Ковалёв, я не могу сдвинуть. Там артиллерия по графику, там в четыре ноль пять начинается.

- Понял.

- Ты понимаешь, что ежели проход не будет готов, они всё равно пойдут?

- Понимаю.

Он ушёл.

Дальше я расскажу очень точно, потому что помню каждое движение.

Третий ряд шёл по неглубокой ложбинке, в которой стояла вода - не лужа, а просто сырость, и грунт был вязкий.

Вязкий грунт - это плохо. Щуп в нём идёт мягко, и разницы почти не чувствуешь. Всё отдаёт одинаково.

Я прошёл свою полосу до конца ряда.

Прошёл за девять минут.

За девять. Двенадцать метров вязкого грунта за девять минут, четыре пальца между тычками - я тогда искренне верил, что делаю четыре пальца.

Я поднялся на колени и посветил вбок синим фонариком.

Слева от меня Хлыстов ещё работал. Справа Гриша заканчивал свою.

- Готово? - окликнул я.

- Есть, - отозвался Гриша.

- Витя, у тебя как?

- Ещё метр остался, я его добью.

- Гаврилыч?

- Иду, товарищ командир отделения, иду, тут камень попался.

Я посмотрел на часы.

Четыре минуты.

И вот тут я сказал то, что сказал.

- Гриша. Иди по моей, к началу, тащи вешки. Ставим створ.

Он ответил:

- Ага.

И пошёл.

Пошёл не ползком.

Пошёл на ногах - потому что полоса была проверена, потому что по проверенной полосе ходят на ногах, потому что мы всегда так делали, потому что за два месяца я его этому научил.

Он пошёл по моей полосе. По той, которую я только что прошёл сам.

Шёл спокойно и быстро, потому что оставалось четыре минуты и надо было тащить вешки.

Он сделал девять шагов.

Я успел подумать одну вещь - совершенно дурацкую, не к месту, и она мне потом снилась года три.

Я подумал: у него пилотка набок.

Он шёл ко мне спиной, в трёх шагах, и пилотка у него была сбита набок, как всегда, и держалась на честном слове и на оттопыренном ухе, и я подумал, что надо ему сказать, чтоб поправил.

И не сказал.

Взрыв был маленький.

Вот что я хочу сказать, и это единственное, что я тогда успел подумать: он был совсем маленький.

Тише, чем на хуторе. Тише, чем на нейтралке. Такой негромкий, будто в двадцати шагах кто-то хлопнул в ладоши.

Меня толкнуло в лицо горячим.

Я лежал секунды две.

Потом пополз.

Гриша лежал на боку, поперёк полосы.

Больше я об этом писать не буду.

Скажу только, что он был жив ещё минуты полторы, и что он не кричал, и что глаза у него были открыты, и он ими смотрел, и я держал его за плечи и говорил ему, что сейчас Женя придёт, что сейчас, вот сейчас, погоди.

Он ничего не сказал.

Он смотрел, а потом перестал.

Через сорок секунд рядом оказался Панкратов.

Он посмотрел, потом присел на корточки и положил руку Грише на глаза, закрыл их и убрал руку.

- Петя, - обронил он.

Я не ответил.

- Петя. Три минуты.

Я поднял голову.

- Три минуты, - повторил старшина очень спокойно. - Четвёртый ряд не пройден. Пехота выходит в четыре.

Я смотрел на него.

- Встань, - велел он. - Встань и работай.

- Ерофей Ильич...

- Встань, Ковалёв.

Он взял меня за плечо и потянул вверх - не рывком, а ровно, как поднимают мешок.

- Слушай меня. Ты сейчас встанешь и пройдёшь четвёртый ряд. Не потому, что я велю, а потому, что за гребнем полтораста человек, и они через три минуты пойдут.

- Я не могу.

- Можешь.

- Ерофей Ильич, у меня руки...

- А ты гляди на руки, - обронил он. - Не на него гляди, а на руки. Ты руки видишь?

Я посмотрел на свои ладони.

Они были в глине и не тряслись.

- Вижу.

- Ну и работай ими, - Панкратов отпустил моё плечо. - А голову покамест отложи. Голова тебе завтра понадобится, а нынче она тебе только мешает.

Мы прошли четвёртый ряд за одиннадцать минут.

Одиннадцать вместо четырёх - то есть с опозданием на семь, и пехота стояла эти семь минут на исходном, и никто с меня за них потом не спросил.

Я работал в трёх метрах от него.

Прошёл полосу до конца, поставил вешки, обвязал створ белым, доложил Бабичеву: проход готов, шесть метров, вешки поставлены.

И только потом сел.

Пехота прошла в четыре двенадцать.

Их было человек полтораста, и они шли по нашему проходу в колонну по два, быстрым шагом, и последние бежали.

Я сидел в трёх метрах от створа и смотрел, как они идут.

Один из них - молодой, с ППШ на груди - на ходу споткнулся о что-то в темноте, выругался и оглянулся.

И увидел.

Гриша лежал у самой кромки, накрытый плащ-палаткой, которую кто-то принёс, покамест я работал.

Боец сбавил шаг.

- Это чего? - спросил он у меня.

- Сапёр наш. Час назад.

Он постоял секунду, потом кивнул - коротко, как кивают знакомому на улице и побежал догонять своих.

Больше никто из полутораста человек ничего не спросил.

И это, я думаю, правильно. У них своя работа была, и до неё оставалось четыреста метров.

Хлыстов подошёл, постоял рядом и опустился на землю.

Он ничего не спрашивал.

Просидел так минут двадцать, потом достал кисет, свернул две самокрутки, одну прикурил, вторую протянул мне.

- Я не курю, Витя.

- Знаю. Возьми.

Я взял и держал её в пальцах, покамест она не размокла.

- Ковалёв.

- Ну.

- Ты сейчас чего думаешь?

- Ничего.

- Врёшь, - обронил Витюха спокойно. - Ты думаешь, где ты просчитался.

Я не ответил.

- Не думай нынче, - велел он. - Нынче не надо. Нынче ты себе такого надумаешь, что потом три года разгребать.

- А когда надо?

- Через день. Или через два, - он затянулся. - Я, Ковалёв, после Сашки Черных четыре дня думал, чего я не так сделал. И надумал, что я его послал. А потом узнал, что не я его посылал, а Гурьев, и я тогда в тот день вообще на кухне был.

Он выпустил дым.

- Так что ты погоди. Ты сперва узнай, как оно было, а потом уж вини.

- Я знаю, как оно было.

- Не знаешь, - Хлыстов повернулся ко мне. - Ты, может, и знаешь, а покамест не проверил. Ты завтра пойди и проверь.

- А ежели окажется, что я?

- А ежели окажется, что ты, - обронил Витюха. - Тогда тем более надо знать. Потому что тогда ты будешь знать, чего именно нельзя.