"Фантастика 2026-214". Компиляция. Книги 1-22 (СИ), стр. 1204

— Эльф, — усмехнулся первый. — Ты думаешь, мы боимся эльфов? Мы видели, как ваши маги горят в Ущелье Скорби. Видели, как ваш Вэл'Шан сдох, как собака. Так что...

Он не договорил.

Айрин атаковала первой. В стиле «Волчьей стаи» не было красивых стоек или вычурных движений. Только скорость. Только точность. Только движения, приносящие смерть.

Её кинжал описал короткую дугу, вскрывая горло первому наёмнику. Лезвие вошло чуть ниже кадыка, прошло сквозь трахею и вышло с другой стороны шеи, блеснув на солнце мокрым от крови остриём. Он не успел вскрикнуть — только влажный, булькающий хрип вырвался из перерезанного горла, и в тот же миг из раны ударил фонтан крови. Ярко-алый, пульсирующий, бьющий в такт последним ударам сердца. Кровь залила его собственную грудь, брызнула на траву, на стоящего рядом второго наёмника.

Айрин уже ушла вниз, скользнув по земле, — ни одна капля чужой крови не попала на неё. Её кинжал вонзился второму в бедро — точно в бедренную артерию. Это не просто боль. Это смерть за минуту. Из разреза хлынула пульсирующая струя, окрашивая штаны наёмника в тёмно-багровый. Он заорал — не от боли, от ужаса, потому что быстро осознал: это конец. Он попытался зажать рану руками, но кровь сочилась между пальцев, лицо его стремительно бледнело, становясь восковым, серым. Глаза закатились, он осел, хватая ртом воздух, как выброшенная на берег рыба.

— Мамочка... — прошептал он и затих.

Третий наёмник, здоровенный детина с топором, обрушил удар на то место, где она только что стояла. Лезвие рассекло воздух, но она откатилась в сторону, пропуская его над собой. Топор вонзился в землю, выбив фонтан дёрна и камешков.

Лаэрон встретил двух сразу. Его меч запел — и первый из них лишился руки. Удар пришёлся точно в запястье: кисть с зажатым в ней мечом отлетела в сторону, кувыркаясь в воздухе, и упала в траву, продолжая судорожно сжимать рукоять. Из обрубка хлынула кровь — густая, тёмная. Наёмник уставился на культю, не веря своим глазам, перевёл взгляд на Лаэрона — и заорал от нестерпимой боли.

Он ещё не понял, что уже мёртв. Потому что второй удар эльфа вошёл ему уже в живот — от пупка до грудины, вскрывая брюшную полость одним плавным движением. Кишки вывалились наружу серыми, скользкими петлями, блестя на солнце влажной слизью. Он попытался их удержать одной рукой, но они выскальзывали из пальцев, падали на траву. Наёмник рухнул на колени, продолжая кричать — бессмысленно, нечленораздельно.

— Тихо, — сказал Лаэрон и добил его ударом в затылок. Клинок пробил череп, и из трещины брызнула розовая, с пузырьками воздуха, жидкость.

Второй наёмник, с которым сражался Лаэрон, оказался крупнее — бритоголовый детина с боевым молотом. Он нанёс удар, от которого эльф едва успел уклониться — молот прошёл в волоске от его виска, срывая кусок коры с дерева за спиной. Второй удар пришёлся в плечо — Лаэрон принял его на меч, сталь издала звенящий звук, высекая сноп искр. Третий удар достиг цели. Молот врезался в плечо эльфа — не плашмя, ребром, раздробив кость. Кость хрустнула — сухо, отвратительно, как ломается сухая ветка. Лаэрон зашипел от боли, но не отступил. Вместо этого шагнул вперёд, входя в клинч, и вонзил кинжал — свой второй клинок — в подмышку наёмника. Туда, где броня не прикрывала тело, где под кожей пульсировала подключичная артерия. Лезвие ушло по самую рукоять. Детина захрипел, из его рта пошла розовая пена — лёгкое было пробито, кровь заливала дыхательные пути. Он попытался ударить ещё раз, молот выпал из ослабевших пальцев, бритоголовый рухнул на колени, потом на бок, дёргаясь в предсмертных судорогах. Из подмышки всё ещё торчал кинжал, вокруг него на одежде расплывалось тёмное, почти чёрное пятно.

Пятый наёмник держался чуть поодаль. Лицо его было перекошено от страха от вида быстрой расправы над его подельниками, руки дрожали, но он всё же прицелился — почему-то в Серафиму.

Жрица стояла неподвижно. Она закрыла глаза, и в тот же миг её тело перестало казаться человеческим. Серафима словно превратилась в чёрный силуэт с золотым свечением в груди — тусклым, пульсирующим, живым. Её губы шевелились в беззвучной молитве, амулет на груди светился, но не золотом — багрово-чёрным, как запёкшаяся кровь.

Наёмник нажал на спусковой крючок.

Болт не вылетел. Потому что в то же мгновение мир для него перестал существовать.

Всё началось с запаха. Не с боли, не со света — с запаха. Запаха тошнотворного горелого мяса и дыма. Запаха, который наёмник знал слишком хорошо. Который снился ему каждую ночь последние пять лет.

— Нет, — прошептал он, опуская арбалет. — Только не это. Не сейчас. Не хочу!

Но было поздно.

Поляна исчезла. Озеро, эльфы, женщина с кинжалом — всё растворилось, как видение на рассвете. Вместо этого он стоял посреди деревни. Своей же деревни. Той, которую он сжёг по приказу барона три года назад. Он узнал каждый дом. Вон тот, с покосившимся крыльцом, где жила старая Аксинья, которая угощала его пирожками, когда он был ещё мальчишкой. Вон тот, жёлтый, с резными наличниками, — дом кузнеца, у которого он работал подмастерьем. А вон там, у колодца, — его собственный дом. С синей дверью. С геранью на окнах.

Из всех домов валил дым. Не чёрный — белый, густой, пахнущий жареным тестом и палёной соломой. И из каждого дома доносились крики: «Помогите! Дети! Мои дети!», «Вытащите меня! Я не могу дышать!», «Пожалуйста... пощадите...» Голоса были знакомыми. Слишком знакомыми. Он знал каждого, кто там кричал. Он сам их туда загнал.

— Это не по-настоящему, — прошептал он, пятясь. — Это не по-настоящему. Это колдовство, это морок. Это всё враки.

Из его собственного дома вышла фигура. Старуха. Сухая, сгорбленная, в чёрном платке. Она шла медленно, опираясь на палку, и её босые ноги оставляли на пепле кровавые следы — подошвы были стёрты в мясо.

— Внучек, — сказала она, и голос её звучал так же ласково, как тогда, когда он был ребёнком. — За что?

— Бабушка... — он почувствовал, как что-то сжалось у него в горле. — Бабушка, я не хотел. Мне приказали. Сказали, что вы с бунтовщиками. Что они прячут здесь оружие.

— Здесь не было бунтовщиков, внучек. Здесь были дети, старики и женщины. Здесь была я. — Она подняла голову, и наёмник увидел её лицо. Лица не было. Вместо лица — обгоревшая маска. Глаза вытекли, на их месте темнели две пустые впадины. Носа не было — только хрящ, обнажённый, белый, торчащий из почерневшей плоти. Губы сгорели, обнажив дёсны с жёлтыми зубами, и когда она говорила, из её рта вылетали искры.

— Ты запер дверь, — сказала она. — Я слышала, как ты забивал доски. Я звала тебя. Я кричала: «Внучек, это я, открой!» А ты стоял и слушал. И не открыл.

— Я не знал! — заорал он, падая на колени. — Я не знал, что вы внутри! Клянусь! Они сказали, деревня пустая!

— Ты знал. — Старуха сделала шаг вперёд. От неё пахло палёной плотью и дёгтем. — Ты знал, что я там. Потому что ты сам принёс мне ужин за час до того. Помнишь? Горячую похлёбку с мясом. Я сказала: «Внучек, зачем столько? Я одна, не съем». А ты ответил: «Съешь, бабушка. Это я для вас старался».

— Нет... — он зажмурился, закрыл лицо руками. — Нет, нет, нет...

— Открой глаза, внучек. — Голос был уже не ласковым. Он был металлическим, скрежещущим. — Открой и посмотри, что ты сделал.

Он открыл. Потому что не мог не открыть — веки словно окаменели, застыли, поднялись, и он увидел. Деревня горела. Вся. Пламя взмывало к небу, лизало облака, и в каждом доме, в каждой щели, в каждой дыре что-то шевелилось. Из окон высовывались руки — обгоревшие, с пальцами, похожими на когти. Они тянулись к нему, и из-за каждой руки слышался голос: «Помоги...», «Ты спасёшь нас?», «Внучек, вытащи меня...», «Ты же обещал...»

Он попытался отползти, но земля под ним стала вязкой, как болото. Он погружался в неё по колени, по пояс, и дышать становилось всё труднее. Воздух был густым, как дым, и в нём плавали хлопья сажи, оседавшие на лёгких.

— Дыши, внучек, — сказала бабушка, стоя над ним. — Дыши полной грудью. Вдохни то, что мы вдыхали. Почувствуй, как это — гореть заживо.