"Фантастика 2026-214". Компиляция. Книги 1-22 (СИ), стр. 1136

— Фигура речи.

Эл’арион кашлянул, пряча улыбку. Через час пакет запечатали. Его понёс не магический вестник и не птица с идеальной памятью, а молодой всадник дома в сопровождении второго. Зимой путь до Красных гор занимал больше двух суток при хорошей погоде. Силь’вариэн специально не использовал дальнюю магическую передачу: после неизвестных эфирных всплесков пускать чувствительные сведения через нестабильные каналы было глупо. Когда двери закрылись, Миртаэль спросил:

— Если Лекс окажется тем, чего боятся его враги?

— Тогда мы будем знать это не из слухов.

— А если тем, чего бояться нужно нам?

Силь’вариэн посмотрел на снег за окном.

— Тогда Лаэрон вернётся. И мы закроем тропы.

Не пророчество.

Политика.

* * *

Айрин пришла в часовню с листом бумаги и термометром. Серафима, увидев набор, засмеялась.

— Необычный комплект для разговора о вере.

— Нормальный комплект для разговора с тобой.

Айрин остановилась мысленно раньше, чем фраза успела родиться. После последних недель — так было точнее. Слишком многое происходило одновременно, чтобы жизнь делилась на аккуратные куски. Серафима сидела у маленького стола. Перед ней лежали серые тканевые повязки, список тех, кто просил поговорить, и миска с тёплой водой. Никаких золотых чаш, пожертвований или очереди за чудесами.

— Мирон? — спросила она.

— Температура нормальная. Рана закрывается без нагноения. Слабость остаётся. Он уже требует выпустить его к семье и очень раздражается, когда я отказываю.

Серафима выдохнула.

— Значит, лучше.

— Лучше. Но я всё ещё не знаю почему.

— Я тоже.

Айрин положила лист на стол. Три колонки.

— Клык и Лекс начали это утром. Я хочу такую же доску здесь.

Серафима прочла заголовки.

— «Наблюдалось. Предполагается. Слухи».

— Да.

— В часовне.

— Особенно в часовне.

Серафима задумалась, потом взяла уголь. В первую колонку написала: «После молитвы у Мирона уменьшилась температура». Во вторую: «Это могло быть связано с молитвой, Серафимой, Знаком, лекарством, естественным переломом болезни или несколькими причинами». В третью: «Серафима исцеляет прикосновением любого». Айрин прочла и кивнула.

— Вот теперь я спокойнее.

— Ты никогда не спокойна.

— Это профессиональное.

Серафима отложила уголь.

— Люди спрашивают о Нергал.

— И что ты отвечаешь?

— Что не знаю, была ли в камере именно она. Что есть следы, похожие на её культ. Что Вэл’Шан боялся её посредников. Что этого достаточно, чтобы быть осторожными, но недостаточно, чтобы придумывать за неё каждую тень.

— Вот так и отвечай.

— А ещё они спрашивают, правда ли она питается страхом.

Айрин подняла бровь.

— Правда?

— В старых проповедях так говорится. Я не могу проверить. Страх точно делает людей удобнее для тех, кто хочет ими управлять. Этого мне достаточно.

Айрин села напротив.

— Мне вчера снилась она.

Серафима не вздрогнула и не потянулась за амулетом.

— Что делала?

— Стояла в дверях лазарета. Я знала, что это Нергал, хотя лица не видела. За моей спиной лежали раненые, а она говорила: «Выбирай одного».

— И ты выбрала?

— Проснулась.

— Это был сон.

— Знаю.

— Боишься?

Айрин посмотрела на свечу.

— Да. Я каждый день выбираю. Не одного человека, конечно. Кому дать модуль. Кому оставить обычное лечение. На кого потратить последнюю чистую повязку из ящика, пока не принесли новые. Сон просто взял то, что уже есть.

Серафима протянула руку через стол, но остановилась, не касаясь. Айрин сама положила ладонь поверх её пальцев.

— Я не пришла за утешением, — сказала она.

— Я знаю.

— Я пришла спросить, можешь ли ты сегодня сказать людям то же, что сказала мне. Не «не бойтесь». Это бессмысленно. Скажи, что страх — не приказ.

Серафима медленно кивнула.

— Это я могу.

— И ещё. Если кто-то начнёт продавать амулеты «от Нергал»…

— Марфа уже отобрала у одного торговца три штуки.

Айрин впервые за разговор улыбнулась.

— Я люблю эту женщину.

— В очередь.

Они рассмеялись тихо, чтобы не мешать человеку за стеной, который пришёл молиться один.

* * *

Человек, которого в Механосе знали как Вея, не считал себя слугой богини. Слугой называли того, кто получал приказ и понимал господина. Вей понимал только посредника в чёрных перчатках, два серебряных диска за работу и простое условие: оставить метку возле Красных гор, не пытаться войти в глубокие уровни и вернуться. Он прибыл с малым торговым обозом ещё днём. Клык изменил правила после Родиона слишком хорошо. Оружие пришлось сдать у внешнего двора. Сумки открыли. Подкладку плаща ощупали. Даже сапоги попросили снять — не оба сразу, но по одному. Вей едва не отказался от работы на месте. Чёрный кристаллический осколок был не в сапоге.

Он лежал внутри деревянной оси тележного колеса, в полости, которую плотник закрыл пробкой и замазал грязью. Проверять каждую ось караульные пока не умели и не могли: через внешний двор ежедневно проходили десятки телег, а людям нужны были мука, соль и масло. Вей ждал до вечерней разгрузки. Внутренний жетон ему не дали. И не должны были. Он оставался в торговой зоне между первой и второй линиями, ел свою кашу, ругал цену за стойло и делал вид, что интересуется тканью Зига. Ночью пошёл снег. Это помогло. Не пройти внутрь — туда он даже не пытался. Помогло выбраться на дальний край внешнего двора, где старая дренажная канава уходила под подпорную стену. Караульный видел его дважды. Вей оба раза показывал ведро и ругался на живот, изображая человека, которого испортила крепостная похлёбка. На третий раз караульный махнул рукой.

Вей спустился к канаве. До внутренней стены оставалось далеко. Хорошо. Посредник предупреждал: метка должна быть снаружи, на камне, который «видит гору». Он вынул деревянную пробку из короткой палки, куда переложил осколок после разгрузки колеса, и прижал чёрный кристалл к валуну. Ничего не произошло. Вей выругался беззвучно. Ему велели держать до тридцати ударов сердца. На двенадцатом камень похолодел. На девятнадцатом под кристаллом проступила тонкая тёмная линия. На двадцать шестом Вей услышал шёпот. Не слова. Просто звук, похожий на голоса за стеной, когда невозможно разобрать смысл. Он едва не отдёрнул руку. Тёмная линия сложилась в перевёрнутый серп с тремя короткими насечками. Не светилась. Не пульсировала. Просто осталась на камне, будто её когда-то выжгли и только сейчас смыли грязь. Вей сунул осколок обратно.

Он не знал, зачем нужна метка. Не хотел знать. Два серебряных диска перестали казаться большой платой. На обратном пути снег уже заметал следы. У дренажной канавы он остановился, услышав шаги наверху.

— Эй! — крикнул караульный. — Опять?

Вей застонал достаточно убедительно.

— Чтоб Марфа со своей кашей…

— На кухне скажи. И к лекарю сходи.

— Само пройдёт.

— Не пройдёт — завтра в карантинный барак.

Вей выбрался во двор и больше к стене не подходил. До рассвета он должен был уйти с тем же обозом. Таков был приказ.

* * *

Великий Лес не спал так, как спят люди. Крона не любил эту фразу, когда её произносили молодые. Она заставляла сильванов звучать существами из человеческой сказки. На самом деле лес зимой просто жил медленнее: сок уходил глубже, звери меняли пути, грибницы перестраивали рост, а корни передавали воду и соли не так, как летом. И сейчас в этих обычных медленных процессах появилось достаточно необычного, чтобы Совет собрался ночью. Крона сидел на широком корне старого дерева. Напротив — Лиана и Мосс. Двое других старейшин слушали, не вмешиваясь. На плоской коре между ними лежали три дощечки Терна. Именно дощечки, а не «голос леса». Их принёс бегун, два дня шедший от Красных гор. Терн записывал коротко: температура почвы, уход зверья, поведение людей, расход воды, способы обращения с отходами, случаи вырубки и причины.